Что таоке любовь: ЛЮБОВЬ — это… Что такое ЛЮБОВЬ?

Содержание

ЛЮБОВЬ — это… Что такое ЛЮБОВЬ?

нравственно-эстетич. чувство, выражающееся в бескорыстном и самозабвенном стремлении к своему объекту. Понятие Л. многозначно: существует Л. к делу, идее, родине, человечеству, личности. Специфич. содержанием Л. является самоотверженность, самоотдача и возникающее на этой основе духовное взаимопроникновение. Духовная близость в Л. ощущается как постоянное взаимное мысленное присутствие, как такое отношение любящих, когда один человек направляет свои помыслы и чувства к другому и оценивает свои поступки в соответствии с его взглядами. «Истинная сущность любви состоит в том, чтобы отказаться от сознания самого себя, забыть себя в другом «я» и, однако, в этом же исчезновении и забвении впервые обрести самого себя и обладать самим собою» (Гегель, Соч., т. 13, М., 1940, с. 107). Индивидуальности с их духовными и природными различиями образуют в Л. завершенное единство; дополняя друг друга, они выступают как: гармонич. целое. Процесс формирования Л.Что таоке любовь: ЛЮБОВЬ - это... Что такое ЛЮБОВЬ?
как исторически, так и в ходе индивидуального развития неразрывно связан со становлением личности (см. Самосознание). Нравств. природа Л. выявляется в ее устремленности не просто на существо другого пола, что характерно для непосредств. чувств. влечения, а на личность с ее индивидуальной неповторимостью, к-рая выступает для нас ценной благодаря своим интеллектуальным и эмоциональным качествам. Природа как будто хочет, по словам Гёте, чтобы один пол чувственно воспринимал в другом доброе и прекрасное. Чувственное влечение выступает в Л. лишь как биологически целесообразный источник возникновения и одна из форм ее проявления.

Эстетич. аспект Л. выражается в чувстве длительной радости, возникающей от непосредств. созерцания или представления любимого существа. Л. пробуждает и вызывает подъем жизненных сил.

В истории духовной культуры понятие Л. трактовалось весьма различно. На ранних стадиях развития человечества Л. понималась еще мифологически как грандиозная, надмировая сила, господствующая в природе. Так, в др.-греч. философии орфики представляли Л. в виде мистич. существа – Эроса, к-рый воплощал производит. силы мира. В последующем Эрос отождествлялся с др. божествами, в частности с Зевсом; к нему обращались как к существу, владеющему «ключом всех вещей». В космогонии Эмпедокла Л. является началом, организующим Вселенную; если вражда разъединяет мир, то Л. объединяет всех людей, явления и элементы природы. Платон впервые отметил два вида Л.: чувственную и духовную. Первый вид Л. – низший, ограниченный любованием красивыми формами; духовная Л. – источник активной познавательной деятельности. Платон указывает на взаимосвязь этих видов Л. Совершенствование Л. состоит в переходе от чувственной Л. к духовной, т.е. от Л. к красивой форме к пониманию красоты вообще – нравственной, эстетической, научной и т.д. (отсюда выражение – «платоническая любовь», т.е. максимально духовная). По Платону, Л. рождается от соприкосновения с чувственными формами, с ощутимой красотой; зарождающаяся Л. носит все признаки «безумия», «неистовства», делающего человека чужим самому себе; лишь тогда, когда в чувств. красоте познается скрытая в ней идеальная красота, раскрывается истинная сущность Л. В антич. эпоху появляется и обширная эротич. лит-ра (трактат Овидия «Искусство любви» – Ars amatoria, и др.). Особенно широкое распространение эротич. лит-ра получает в Индии. Типичным образцом этого жанра является трактат «Камасутра», в к-ром практицизм в вопросах Л. своеобразно сочетается с элементами мифологии, нар. медицины и т.д. В ср.-век. этике резкое различение чувств. и духовной Л. привело к их противопоставлению. Христ. Л. – это сверхъестеств. акт, каритас (т.е. человеколюбие), посредством к-рого человек освобождается от грешной, чувств. природы и достигает слияния с богом. Сам бог рассматривается как Л. Истинная Л., по Фоме Аквинскому, это Л. к богу, к-рая исчерпывается в себе самой вне всяких отношений к человеку и к реальной действительности. Христ. религия проповедует ряд догматич. принципов: возлюби бога больше всего существующего, люби ближнего как самого себя, возлюби врага своего и т.д. Проповедь вечной Л. – один из реакц. этич. догматов христианства, посредством к-рого религия поныне пытается скрыть классовые противоречия и достигнуть «мира» между угнетателями и угнетенными. Философия Возрождения вновь обращается к античному представлению о Л. как объективной космич. силе. Итал. гуманист Марсилио Фичино развивал теорию любви Платона; он видел в Л. циклич. движение, основную закономерность Вселенной: исходя от бога-творца, Л. к человеку и прочим творениям наполняет мир вещей красотой, к-рая возбуждает в них ответную Л. к богу. Проходя через мн. «очистительные» ступени, душа, движимая Л. к богу, достигает высшего блаженства, поднимаясь к высотам интеллигибельного мира и наслаждаясь созерцанием божественного. Пико делла Мирандола различал три вида Л.: иррациональную (чувственную), рациональную и интеллектуальную. Причем главная из них – рациональная, или человеческая в собств. смысле слова, порожденная красотой чувственно воспринимаемой вещи, возбуждает желание духовно овладеть предметом Л., т.е. познать идею вещи. Она стимулирует совершенствование человеч. разума. «В силу этой («человеческой») любви, если человек идет от совершенства к совершенству, то он достигает такой степени, когда его душа полностью сливается с мировым интеллектом» (Комментарий к «Канцоне о любви» Джироламо Бенивиени). Рассматривая Л. как стимул к совершенствованию человека, Пико делла Мирандола придает ей важный этич. смысл. Космологич. понимание Л. свойственно и Дж. Бруно, для к-рого Л. – страстное желание, героич. энтузиазм, переполняющий человека и влекущий его к познанию и покорению природы (см. «О героическом энтузиазме», 1585, рус. пер., М., 1953). Понятие Л. занимает большое место в этике Спинозы, считавшего, что, познавая бога, т.е. природу как причину всех вещей, человек испытывает к нему интеллектуальную Л., к-рая освобождает душу от аффектов, свойственных чувств. Л. В познавательной Л. совпадают чувство и разум, и сам интеллект выступает как естеств. сила природы. Просветители рассматривали Л. как естеств. человеческое чувство. Шефтсбери, напр., видел в Л. чувство солидарности, условие порядка и красоты в обществе. Гельвеций считал Л. самым могучим источником нашей деятельности (см. «О человеке», М., 1938, с. 74–78), гл. условием воспитания и развития человека. Этика просветителей пыталась в духе учения о разумном эгоизме объяснить Л. отношение человека к обществу, связать в единое целое индивидуальный и обществ. интерес. Понятие Л. как социального чувства развивалось в учениях утопич. социалистов. Кампанелла рассматривал Л. как силу, организующую социальную жизнь: Л. обусловливает не только деторождение, но и воспитание детей и «… вообще все, относящееся к пище, одежде и половым отношениям» («Город Солнца», М., 1954, с. 44). Фурье относил Л. к страстям привязанности, к-рые в условиях справедливых обществ. установлений являются основой возникновения человеч. коллективности и общности, условием гармонич. развития личности. Франц. утописты 19 в. высказывали многочисл. проекты такой организации обществ. и частной жизни, при к-рой Л. и семья будут основаны не на корысти и отношениях собственности, а на свободном чувстве взаимной привязанности. Л. составила одну из гл. тем философского и художеств. творчества в нем. романтизме. Напр., Ф. Шлегель, наряду с др. романтиками, истолковал Л. как космич. силу, объединяющую в единое целое земное и небесное, человека и природу, конечное и бесконечное. Л. идеальна, она раскрывает истинный смысл природы и назначение человека, конкретно проявляясь в Л. к женщине. Вместе с тем идеальный смысл Л. к женщине раскрывается в мировой Л. По Фейербаху, Л. «есть у н и в е р с а л ь н ы й закон разума и природы, она есть не что иное, как осуществление единства рода через единомыслие… Любовь может корениться только в единстве рода, в единстве интеллекта и в природе человечества» (Избр. произв., т. 2, М., 1955, с. 304). Вместе с тем, объявляя сущностью человека и религии вечную и неизменную Л., Фейербах создал своеобразную религию Л., обожествил половую Л. и придал отношениям между полами характер некоей трансцендентальной сущности. Для бурж. философии 19–20 вв. характерен пессимизм в оценке и понимании Л., истолкование ее как иллюзии, фикции, обмана. Так, по Шопенгауэру, Л. – это выражение простого физиологич. инстинкта, к-рый, заманивая живые существа иллюзией счастья, делает их орудием для собств. целей. Теория психоанализа Фрейда, сводя все виды Л. к физиологич. инстинкту, игнорирует социальную природу человека и его чувств. В его учении все виды Л. – отцовская, сыновняя, интеллектуальная и пр. – лишь сублимация полового импульса. В философии ценностей М. Шелера чувство Л., трактуемое в качестве первичного условия этич. ценности человеч. личности, выступает как иррациональный акт, истоки к-рого уходят в глубины неискоренимой сущности каждого человека. С т. зр. Сартра, идеал и цель Л. состоят в том, чтобы влиять на свободу другого, оставляя ее вместе с тем невредимой. У представителя католич. экзистенциализма Г. Марселя чувство Л., а не разум является средством постижения «существования». В марксистской философии Л. рассматривается в тесной связи со всем процессом обществ.-историч. развития. В Л. проявляется «…не только данное природой, но и привнесенное культурой…» («Воспоминания о В. И. Ленине», т. 2, 1957, с. 483). Энгельс характеризовал Л. в совр. ее форме индивидуально-избирательного чувства как сложный продукт длительной истории. «Современная половая любовь существенно отличается от простого полового влечения, от эроса древних. Во-первых, она предполагает у любимого существа взаимную любовь; в этом отношении женщина находится в равном положении с мужчиной, тогда как для античного эроса отнюдь не всегда требовалось ее согласие. Во-вторых, сила и продолжительность половой любви бывают такими, что невозможность обладания и разлука представляются обеим сторонам великим, если не величайшим несчастьем; они идут на огромный риск, даже ставят на карту свою жизнь, чтобы только принадлежать друг другу… Появляется новый нравственный критерий для осуждения и оправдания половой связи; спрашивают не только о том, была ли она брачной или внебрачной, но и о том, возникла ли она по взаимной любви или нет?» (Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 21, с. 79–80). По характеристике Маркса, Л. является своеобразным мерилом того, насколько «е с т е с т в е н н о е поведение человека стало человечески м», «в какой мере сам он, в своём индивидуальнейшем бытии является вместе с тем общественным существом» (Маркс К., см. Маркс К. и Энгельс Ф., Из ранних произв., 1958, с. 587). Л. составляет нравственную основу брака и семейных отношений (см. Семья).
Лит.:
Маркс К. и Энгельс Ф., Из ранних произведений, М., 1956, с. 587–588; Энгельс Ф., Происхождение семьи, частной собственности и государства, в кн.: Маркс К. и Энгельс Ф., Соч., 2 изд., т. 21; Ленин В. И., [Письма ] Инессе Арманд, Соч., 4 изд., т. 35, с. 137–41; Бебель Α., Женщина и социализм, пер. с нем., М., 1959; Колбановский В. Н., Л., брак и семья в социалистич. обществе, М., 1948; Xарчев А. Г., Семья и сов. общество, Л., 1960; его же, О нравственной сущности социалистической семьи, «Вопр. философии», 1961, No 1; Стендаль, О Л., пер. с франц., Собр. соч., т. 4, М., 1959; Каленов П., Л. по Платону, «Рус. вестник», 1886, ноябрь; Φулье Α., Л. по Платону, пер. с франц., М., 1898; Веселовский Α., Из истории развития личности. Женщина и старинные теории Л., СПБ, 1912; Арсеньев Н. С., Платонизм Л. и красоты в литературе эпохи Возрождения, «Ж. Мин-ва народного просвещения», 1913, No 1, 2; Лосев Α., Эрос у Платона, в кн.: Г. И. Челпанову от участников его семинариев…, М., 1916; Volkelt I., Zur Geschichte der Philosophie der Liebe, [s. 1. ], 1873; Wiegand W., Die wissenschaftliche Bedeutung der platonischen Liebe, В., 1877; Teichmüller G., Ueber das Wesen der Liebe, Lpz., 1879; Robin L., La théorie platonicienne de l’amour, P., 1908; Lagerborg R., Die platonische Liebe, Lpz., 1926; Pflaum H., Die Idee der Liebe bei Leone Ebreo, Tübingen, 1926; Krakowski E., Une philosophie de l’amour et de beauté, P., 1929; Ortega y Gasset J., Estudios sobre el amor, В. Aires, [1939 ].

А. Спиркин. Москва.

Философская Энциклопедия. В 5-х т. — М.: Советская энциклопедия. Под редакцией Ф. В. Константинова. 1960—1970.

Что такое любовь?

1. ПОЛ И ФИЛОСОФИЯ

Кое-кто полагал, что в фундаменте философии, как систематической воли, заложено исключение полового различия. Действительно, не в том, что в этой воле было наиболее состоятельным, — от Платона до Ницше включительно — слово «женщина» достигало статуса понятия. Быть может, и не в том призва­ние этого слова? Но разве лучше обстояло дело со словом «мужчина», если лишить его родового смысла и взять с точки зрения чистой сексуации?[2] Должны ли мы тогда заключить, что философия и в самом деле обезразличивает половое различие? Я так не считаю. Слишком многое говорит об обрат­ном, особенно если учесть, что хитрость такого различия, очевидно куда бо­лее тонкая, чем хитрость Разума, заключается в том, что ни слово «женщина», ни слово «мужчина» не выдвигается на первый план. Возможно, поэтому фи­лософски приемлемо применить к полу способ, которым Жан Жене вопро­шал о расах. Он спрашивал, что такое негр, уточняя: «И во-первых, какого он цвета?» Тогда, если мы зададимся вопросом, что такое мужчина или что такое женщина, вполне философски благоразумно будет уточнить: «И во-первых, какого он(а) пола?» Ибо согласятся, что вопрос о поле является первичной трудностью: половое различие может быть помыслено лишь через трудоем­кое определение той идентичности, внутри которой оно возникает.

Добавим, что современная философия — чему есть каждодневные под­тверждения — адресована и адресуется женщинам. Философию даже можно подозревать — мою в том числе, — что как дискурс она в значительной мере ориентирована стратегией соблазнения.

Так или иначе, философия подступается к полу через любовь — это верно до такой степени, что только у Платона некто Лакан вынужден был искать опору, чтобы помыслить любовь в переносе.

Здесь, однако, возникает более серьезное возражение: за исключением соб­ственно платоновского начала, все, что было сказано подлинно верного о люб­ви — пока психоанализ не поколебал это понятие, — было сказано в области искусства, особенно в искусстве романа, чей пакт с любовью носит сущност­ный характер. Помимо всего прочего, отметим, что женщины преуспели в этом искусстве, придав ему определяющий импульс. Мадам де ла Файетт, Джейн Остин, Вирджиния Вулф, Кэтрин Мэнсфилд, множество других. И задолго до них, в XI веке — что невообразимо для западных варваров — госпожа Мурасаки Сикибу, автор величайшего текста, в котором развертывается сказы­ваемое любви в ее мужском измерении, «Гэндзи-моногатари».

Итак, пусть не возражают мне, приводя в пример классическую локализа­цию женщин в поле эффектов возвышенной страсти и в измерении нарратива. Во-первых, как я покажу, значимая связь между «женщиной» и «любовью» за­трагивает все человечество, более того, легитимирует само его понятие. Кроме того, я, разумеется, разделяю мысль, что женщина способна, в будущем тем бо­лее, преуспеть в любой области и даже переосновать любое поле заново. Про­блема, как и с мужчинами, лишь в том, чтобы знать, при каких условиях и ка­кой ценой. Наконец, я считаю романную прозу искусством ужасающей и абстрактной сложности, а шедевры этого искусства — величайшими свидетель­ствами того, на что способен субъект, когда он пронзен и учрежден истиной.

Из какого места можно наблюдать связку истинностных процедур, подоб­ных связке между любовью и романом? Из места, в котором удостоверяется, что любовь и искусство пересекаются, то есть они совозможны во времени. Это место называется философией.

Следовательно, слово «любовь» здесь будет сконструировано как фило­софская категория, что вполне легитимно, если вспомнить, что такой же ста­тус имеет платоновский Эрос.

Отношение этой категории к тому, как мыслит любовь психоанализ, на­пример в вопросе о переносе, будет, скорее всего, проблематичным. Скрытым правилом здесь будет правило внешней связности: «Сделай так, чтобы фи­лософская категория, при всем своем возможном своеобразии, оставалась со­вместимой с психоаналитическим понятием». Но я не буду вдаваться в де­тали этой совместимости.

Отношение этой категории к открытиям романного искусства будет кос­венным. Скажем, что общая логика любви, схваченная в расщеплении между (универсальной) истиной и (сексуированными) знаниями, должна быть впо­следствии проверена через конкретные прозаические тексты. Правило в та­ком случае будет правилом подведения под понятие: «Сделай так, чтобы твоя категория учитывала великие прозаические тексты о любви как синтаксис, задействующий ее семантические поля».

Наконец, отношение этой категории к общеизвестным очевидностям (ибо любовь, по сравнению с искусством, наукой и политикой, является истин­ностной процедурой не то чтобы наиболее распространенной, но наиболее доступной) будет смежностью. В вопросе о любви присутствует здравый смысл, попытка избежать которого будет достаточно комичной. Правило мо­жет быть таким: «Сделай так, чтобы твоя категория, какими бы парадоксаль­ными ни были ее следствия, не удалялась от ходячих интуиций о любви».

 

2. О НЕКОТОРЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЯХ ЛЮБВИ, ЧТО НЕ БУДУТ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ДАЛЕЕ

Философия вообще, любая философия, основывает свое место мысли на дисквалификациях (recusations) и на декларациях. В самом общем плане, на дис­квалификации софистов[3] и на декларации, что имеются истины. В нашем случае это будет:

1) Дисквалификация концепции слияния в любви. Любовь не является тем, что из заданной структурно Двоицы производит Единое экстаза. Эта дис­квалификация, в сущности, идентична дисквалификации бытия-к-смерти. Ибо экстатическое Одно полагает себя по ту сторону Двоицы лишь в качестве подавления множественности. Отсюда метафора ночи, настойчивая сакрали­зация встречи, террор, осуществляемый миром. Тристан и Изольда Вагнера. В моих категориях, это фигура катастрофы, в данном случае происходящей в любовной родовой процедуре. Но это катастрофа не самой любви, она яв­ляется следствием философемы, философемы Единого.

2) Дисквалификация жертвенной концепции любви. Любовь не является принесением в жертву Того же на алтаре Другого. Ниже я попытаюсь показать, что любовь не является даже опытом другого. Она — опыт мира, или ситуации, при постсобытийном условии, что имеется нечто от Двоицы (qu’il y a du Deux). Я намерен изъять Эрос из какой бы то ни было диалектики Гетероса[4].

3) Дисквалификация «сверхструктурной» или иллюзионной концепции любви, столь дорогой для пессимистической традиции французских морали­стов. Я имею в виду концепцию, в соответствии с которой любовь — лишь иллюзорное украшение, через которое проходит реальное секса. Или же что сексуальное желание и ревность являются основой любви. Мысль Лакана иногда граничит с этой идеей, например когда он говорит, что любовь — это то, что восполняет отсутствие сексуальных отношений[5]. Но он также говорит и обратное, когда признает за любовью онтологическое призвание, призвание «подступа к бытию». Дело в том, что любовь, как я полагаю, ничего не вос­полняет. Она пополняет, и это совсем другое дело[6]. Она оказывается прова­лом только при условии, что ее ошибочно полагают связующим отношением. Но любовь — не отношение. Любовь — это производство истины. Истины о чем? О том именно, что Двоица, а не только Одно, задействованы в ситуации[7].

 

3. РАЗЪЕДИНЕНИЕ

Перейдем к декларациям.

Здесь необходимо задать аксиоматику любви. Зачем нужна аксиоматика? По причине глубокого убеждения, впрочем, обоснованного Платоном: любовь никогда не дана непосредственно в сознании любящего субъекта. Относитель­ная скудость всего, что философы говорили о любви, как я убежден, происхо­дит оттого, что они подступались к ней через психологию или через теорию страстей. Но любовь, хотя и включает в себя опыт блужданий и мучений лю­бящих, нисколько не раскрывает в этом опыте свою собственную сущность. Напротив, именно от этой сущности зависит возникновение субъектов любви. Скажем, что любовь — это процесс, который распределяет опыт так, что из­нутри этого опыта закон распределения не поддается расшифровке. Что можно сказать по-другому: опыт любящего субъекта, являющийся материей любви, не учреждает никакого знания о любви. Именно в этом особенность любовной процедуры (по сравнению с наукой, искусством или политикой): мысль, которой она является, не является мыслью о ней самой, как мысли. Любовь, являясь опытом мысли, не мыслит себя (s’impense). Знание в любви, несомненно, требует применения силы, в частности силы мысли. Но оно само остается неподвластным этой силе.

Следовательно, необходимо держаться в стороне от пафоса страсти, за­блуждения, ревности, секса и смерти. Никакая другая тема не требует чистой логики более, чем любовь.

Мой первый тезис будет следующим:

 

1. В опыте даны две позиции.

Под «опытом» я разумею опыт в самом широком смысле, презентацию[8] как таковую, ситуацию. И в презентации даны две позиции. Условимся, что обе позиции сексуированы, и назовем одну из них позицией «женщины», а другую позицией «мужчины». На данный момент мой подход строго номиналистский — никакое разделение, эмпирическое, биологическое или соци­альное, здесь не учитывается.

То, что имеются две позиции, может быть установлено лишь задним чис­лом. На деле именно любовь, и только она, позволяет нам формально утвер­ждать существование двух позиций. Почему? По причине второго тезиса, по- настоящему фундаментального, который гласит:

 

2. Эти позиции полностью разъединены.

«Полностью» необходимо понимать в буквальном смысле: в опыте ничто не является одним и тем же для позиции мужчины и позиции женщины. Что означает: позиции не разграничивают опыт так, что есть тип презентации, за­крепленный за «женщиной», тип презентации, закрепленный за «мужчиной», и, наконец, зоны совпадения или пересечения. Все, что презентировано, презентировано таким образом, что не может быть удостоверено никакое совпа­дение между закрепленным за одной и за другой позицией.

Назовем такое положение дел разъединением, дизъюнкцией. Сексуированные позиции разъединены в отношении опыта в целом. Разъединение не мо­жет быть обнаружено, оно не может само стать объектом конкретного опыта или непосредственного знания. Ибо такой опыт или знание сами находились бы в разъединении и не могли бы встретиться с чем-либо, что говорило бы о другой позиции.

Для того чтобы имелось знание, структурное знание разъединения, потре­бовалась бы третья позиция. Именно это запрещает третий тезис:

 

3. Третьей позиции не существует.

Идея третьей позиции вовлекает работу Воображаемого: это ангел. Спор о поле ангелов имеет фундаментальное значение, поскольку его ставка — ар­тикулировать разъединение. Что невозможно сделать лишь с одной из пози­ций в опыте или в ситуации.

Что же тогда позволяет мне здесь артикулировать разъединение, не обра­щаясь к ангелу, не превращаясь в ангела? Поскольку ресурсов самой ситуа­ции здесь недостаточно, необходимо, чтобы она была пополнена. Не третьей структурной позицией, но уникальным событием. Это событие запускает лю­бовную процедуру, и мы назовем его встречей.

 

4. УСЛОВИЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Но прежде, чем мы перейдем к встрече, необходимо коснуться, если так можно выразиться, другой крайности в этой проблеме. Это наш четвертый тезис:

 

4. Дано только одно человечество.

Что значит «человечество» в негуманистическом смысле? Этот термин не может быть основан ни на одном объективном предикате. Неважно, будет ли такой предикат биологическим или задающим идеал, в любом случае он не­релевантен. Под «человечеством» я понимаю то, что обеспечивает поддержку родовым, или истинностным, процедурам. Существует четыре типа таких процедур: наука, политика, искусство и, как раз, любовь. Человечество, сле­довательно, есть тогда, и только тогда, когда есть (эмансипаторная) политика, (концептуальная) наука, (созидающее) искусство — и любовь (не сведенная к коктейлю из сентиментальности и сексуальности). Человечество — это то, что поддерживает бесконечную сингулярность истин, которые вписываются в эти четыре типа. Человечество — это историческое тело истин.

Обозначим функцию человечества как Н(х). Эта запись означает, что дан­ный терм х, каким бы он ни был, поддерживает хотя бы одну родовую про­цедуру. Аксиома человечества тогда звучит так: если терм х (чтобы быть со­звучным широко распространенному кантианству, скажу: ноуменальный человек = х) активен, точнее, активирован в качестве Субъекта посредством одной из родовых процедур, тогда удостоверено, что функция человечества существует, — постольку, поскольку она допускает данный терм х в качестве аргумента.

Необходимо подчеркнуть, что существование человечества, то есть эффек­тивность его функции, возникает в точке, которую действующая истина ак­тивирует как «локальное подтверждение», являющееся субъектом. В этом смысле любой терм х принадлежит области значений или виртуальности функции человечества, которая в свою очередь локализирует его постольку, поскольку он охвачен истиной. Остается нерешенным, понуждает ли терм х функцию к существованию или, наоборот, функция «гуманизирует» терм х. Эта нерешенность подвешена на событиях, запускающих истину, оператором верности[9] которой является терм х (то есть х выдерживает трудоемкую дли­тельность любви, инициированную встречей: ему приходится быть — мето­нимией чему служит прославленное одиночество влюбленных — локализо­ванным в качестве доказательства, что Человечество существует).

Как таковой термин Н в целом (то есть существительное «человечество») предстает в качестве виртуальной сводки четырех типов — политики (х акти­вист), науки (хученый), искусства (хпоэт, художник и т.д.), любви (х, в разъ­единении «снятый» Двоицей, любовник, любовница). Термин Н связывает все четыре типа в узел. Как мы увидим, презентация этого узла находится в сердцевине разъединения между позициями «мужчины» и «женщины» в их отношении к истине.

Теперь наш четвертый тезис, утверждающий, что существует лишь одно человечество, будет означать: любая истина имеет значение для всего несу­щего ее исторического тела. Истина, любая истина, безразлична к каким бы то ни было предикатам, разделяющим то, что ее поддерживает.

Это видно хотя бы из того, что термы х — ноуменальные переменные для функции Человечества — образуют гомогенный класс, который не подвержен никакому другому разделению, кроме того, которое налагают субъективные активации, инициированные событием и помысленные внутри процедуры верности.

В частности, истина как таковая изъята из какой бы то ни было позиции. Истина транспозиционна. В общем-то, она — единственное, что обладает этим качеством, и именно поэтому истина будет именоваться родовой. В «Бытии и событии» я попытался построить онтологию из этого прилагательного.

 

5. ЛЮБОВЬ КАК РАБОТА С ПАРАДОКСОМ

Если соотнести следствия из четвертого тезиса с тремя предыдущими тези­сами, то можно четко сформулировать проблему, которая нас занимает: как возможно, чтобы истина была транспозиционной, как таковой для всех — если существуют, по крайней мере, две позиции, мужчины и женщины, ко­торые радикально разъединены в отношении опыта в целом?

Кто-то может подумать, что из первых трех тезисов вытекает следующее утверждение: истины сексуированы. Есть женская наука и мужская наука, как в свое время кое-кто полагал, что есть наука буржуазная и наука проле­тарская. Есть женское и мужское искусство, женские и мужские политиче­ские взгляды, женская любовь (стратегически гомосексуальная, как реши­тельно заявляют некоторые направления феминистской мысли) и мужская любовь. При этом обязательно добавят, что, хотя все это так, об этом невоз­можно ничего знать.

Все совершенно иначе в пространстве мысли, которое я хочу учредить. В нем одновременно утверждается, что разъединение радикально, что третьей позиции нет и, однако, что случаются истины, являющиеся родовыми, изъя­тыми из любого позиционного разъединения.

Любовь является именно тем местом, где имеют дело с этим парадоксом.

Рассмотрим это утверждение со всей серьезностью. В первую очередь оно означает, что любовь — операция, которая артикулируется через парадокс. Любовь не снимает этот парадокс, она с ним работает. Точнее, она производит истину из самого парадокса.

Знаменитое проклятие «каждый пол умрет сам по себе, со своей стороны»[10] на деле представляет собой очевидный — и не парадоксальный — закон вещей. Оставаясь на уровне ситуации (если в ней отсутствует событийное пополне­ние, а значит, и чистый случай), оба пола не прекращают умирать каждый сам по себе. Более того, под нажимом Капитала, который нисколько не озабочен половым различием, [гендерные] социальные роли оказываются неразличи­мыми: чем более явно — непосредственно и без протокола — действует закон разъединения, тем больше оба пола, практически неразличимые, умирают каж­дый со своей стороны. Ибо «сторона», на которой умирает пол, став невидимой, оказывается тем более порабощающей, препровождая обратно к тотальности разделения. Сама мизансцена половых ролей, распределение термов х в два на­блюдаемых класса, то есть hx и fx, нисколько не является выражением разъ­единения, служа для него лишь гримом, смутным опосредованием, управляе­мым всеми видами распределительных ритуалов и протоколов. Но ничто не подходит лучше Капиталу, чем существование одних лишь х. Наши общества с недавних пор заняты разгримированием разъединения, которое тем самым снова становится невидимым, теперь без опосредующей маскировки. Таким образом, на сексуированные позиции накладывается их видимая неразличи­мость, в которой упускается разъединение как таковое. Ситуация, в которой каждый чувствует, что убивает в себе возможное человечество, что он накла­дывает запрет на х, которым он является в верности истине.

Тогда становится очевидной функция любви в сопротивлении закону бы­тия. Мы начинаем понимать, что любовь, отнюдь не являясь тем, что «есте­ственным образом» налаживает мнимую связь между полами, производит истину из их развязанности.

 

6. ЛЮБОВЬ, КАК СЦЕНА ДВОИЦЫ, ПРОИЗВОДИТ ИСТИНУ ИЗ РАЗЪЕДИНЕНИЯ И ГАРАНТИРУЕТ ОДНО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Чтобы понять такое предназначение любви и, следовательно, утвердить ее как постоянную новизну в мысли — как говорит поэт Альберто Каэйро, «лю­бить значит мыслить», — необходимо вернуться к разъединению. Сказать, что оно тотально, что нет нейтрального наблюдателя или третьей позиции, значит сказать, что две позиции не могут быть сосчитаны за две. На основе чего мог бы быть сделан такой подсчет? Двое презентированы как таковые только в трех, они презентированы как элемент трех.

Необходимо тщательно различать любовь — и пару, чету. Пара — это то, что из любви видимо для третьего. Таким образом, два сосчитаны исходя из ситуации, где наличествуют трое. Но третий, о котором идет речь, кем бы он ни был, не представляет собой отдельную, третью позицию. Следовательно, двое, которых считает третий, являются какими угодно, неразличимыми двумя, полностью внешними Двоице разъединения. Феноменальная види­мость пары, подчиненная внешнему закону счета, ничего не говорит о любви.

Пара именует не любовь, но статус (и даже Государство[11]) любви. Не презен­тация любви, но репрезентация. Двое, сосчитанные с точки зрения трех, не существуют для любви. Для любви нет трех, а Двоица в ней пребывает изъя­той из любого счета.

Поскольку трех нет, необходимо модифицировать формулировку тезиса 1, ибо точнее будет сказать, что

 

1бис. Дана одна позиция и дана другая позиция.

Даны «одно» и «одно», не образующие два, единичность каждого «одного» при этом неотличима, хотя они тотально разъединены, от единичности дру­гого. В частности, никакая одиночная позиция не включает в себя опыт дру­гого, иначе это было бы интериоризацией двух.

Этот момент всегда ставил в тупик феноменологические подходы к любви: если любовь есть «сознание другого как другого», это значит, что другой идентифицируем в сознании как тот же. Иначе как помыслить, что созна­ние — которое является местом идентификации себя как того-же-как-себя — может (вос)принять или испытать другого как такового?

У феноменологии тогда лишь два выхода:

—или приглушить инаковость. На моем языке это означает, что она детотализирует разъединение и, по сути, сводит схизму мужчина/женщина к про­стому разделению человеческого, где сексуация как таковая исчезает;

— или же уничтожить тождественное. Это сартровский подход: сознание есть ничто, и у него нет места для самого себя, оно является сознанием себя, нететическим сознанием себя. Но известно, чем для Сартра становится лю­бовь, вынуждаемая этой чистой прозрачностью: безвыходным колебанием между садизмом (заставить другого быть объектом-собой) и мазохизмом (за­ставить себя быть объектом-собой для другого). Что означает, что Двоица яв­ляется лишь махинациями Одного.

Чтобы одновременно удержать и разъединение и то, что существует ис­тина разъединения, необходимо исходить не из сознания любящего, но из любви как процесса.

Скажем тогда, что любовь является именно свершением Двоицы как та­ковой, сценой Двоицы.

Но внимание: сцена Двоицы не является бытием Двоицы, которое пред­полагает трех. Сцена Двоицы является работой, процессом. Она существует лишь как траектория в ситуации, при условии гипотезы, что в ней имеется нечто от Двоицы. Двоица — это гипотетический оператор, оператор алеатор- ных запросов для той или иной траектории.

Свершение гипотезы о Двоице изначально событийно. Событие — это слу­чайное пополнение ситуации, которое мы называем встречей. Разумеется, со­бытие-встреча существует лишь в форме своего затмения и исчезновения. Оно удерживается лишь через именование, и это именование представляет собой декларацию, признание в любви. Декларирующее имя извлекается из пустоты места, в котором встреча заимствует минимум бытия для его пополнения.

Что за пустота выставляется через признание в любви? Это безотчетная пустота разъединения. Признание в любви запускает в оборот ситуации во­кабулу, извлеченную из нулевого интервала, который разделяет позиции мужчины и женщины. «Я тебя люблю» сцепляет два местоимения, «я» и «ты», несоединимые с точки зрения разъединения. Признание номинально фиксирует встречу, бытием которой является пустота разъединения. Осу­ществляющаяся в любви Двоица является подлинным именем разъединен­ного, схваченного в его разъединении.

Любовь — это нескончаемая верность первичному именованию. Она являет­ся материальной процедурой, которая переоценивает тотальность опыта, обо­зревает всю ситуацию — фрагмент за фрагментом, исходя из того, соединимы или нет эти фрагменты с номинальным предположением о наличии Двоицы.

Есть числовая схема, свойственная любовной процедуре. Эта схема гласит, что Двоица расщепляет Единое и испытывает бесконечность ситуации. Одно, Два, Бесконечность — такова нумеричность любовной процедуры. Она струк­турирует становление родовой истины. Истины чего? Истины ситуации, по­скольку в ней существуют две разъединенные позиции. Любовь — не что иное, как серия испытывающих запросов о разъединении, о Двоице, которая в рет­роактивном действии встречи удостоверяется как всегда представлявшая со­бой один из законов ситуации.

Если в ситуации разъединения свершается хотя бы одна истина, тогда ста­новится ясно, что всякая истина адресована всем и что она гарантирует един­ство проявлений и следствий функции человечества Н(х). Ибо тогда заново установлено, что есть только одна ситуация, та, в которой схватывается ис­тина. Одна ситуация, не две. Ситуация, в которой разъединение является не формой бытия, но законом. И все без исключения истины являются истинами этой ситуации.

Любовь есть место, работа которого в том, что разъединение не разделяет ситуацию в ее бытии. Или что разъединение является лишь законом, а не суб­станциальным разграничением. Это научная сторона любовной процедуры.

Любовь раскалывает Единое по линии Двоицы. И только исходя из этого, может быть помыслено, что, хотя ситуация и прорабатывается разъедине­нием, она такова, что в ней имеется что-то из Единого и что именно этим Еди­ным-множественным удостоверяется любая истина.

В нашем мире любовь является хранителем универсальности истинного. Она высвечивает его возможность, поскольку производит истину разделения.

Но какой ценой?

 

7. ЛЮБОВЬ И ЖЕЛАНИЕ

Двоица в качестве постсобытийной гипотезы должна быть отмечена матери­ально. У ее имени должны быть прямые референты. Этими референтами, как всем известно, являются тела, тела, отмеченные сексуацией. Отличительный признак, который несут тела, вписывает Двоицу в регистр своих имен. Сек­суальное связанно с любовной процедурой как приходом Двоицы в двух точ­ках: имени пустоты (признания в любви) и материального диспозитива, ограниченного телами. Извлеченное из пустоты разъединения имя и поме­ченные различием тела образуют оператор любви.

Вопрос о том, как тела входят в любовь, должен быть тщательно рассмот­рен, поскольку он затрагивает неизбежную развязанность между любовью и желанием.

Желание находится в плену у своей причины, которая не является самим телом, еще меньше «другим» как субъектом; причина — это объект, чьим носителем является тело, объект, перед которым субъект, оказавшись в фантазматической рамке, приходит к собственному исчезновению. Разумеется, любовь участвует в процессии желания, но для любви нет объекта желания как причины[12]. Таким образом, любовь, помечающая материальность тел ги­потезой Двоицы, которую она активирует, не может ни избежать объекта- причины желания, ни подчиниться его приказам. Ибо любовь имеет дело с телами со стороны разъединяющего именования, тогда как желание соотно­сится с ними как с основанием бытия расщепленного субъекта.

Поэтому любовь всегда оказывается в замешательстве, если не перед сек­суальностью, то, по крайней мере, перед блуждающим в ее поле объектом. Любовь проходит через желание, как верблюд через игольное ушко. Любовь вынуждена пройти через него, но лишь затем, чтобы жизнь тел удержала ма­териальную отметку разъединения, внутреннюю пустоту которой воплотило признание в любви.

Скажем, что любовь и желание имеют дело не с одним и тем же телом, хотя это тело, в сущности, «одно и то же».

В ночи тел любовь стремится, следуя разъединению, расширить всегда частичный характер объекта желания. Она стремится преодолеть ограниче­ние, нарциссическую опору и установить (что она может сделать, лишь бу­дучи изначально ограниченной объектом), что данное тело-субъект принад­лежит генеалогии события и что до того, как проявится блеск объекта желания, это тело было сверхштатной эмблемой грядущей истины, что это тело — встречено.

Только в любви перед телами стоит задача засвидетельствовать Двоицу. Тело желания — это состав преступления, преступления со стороны «я». Оно пытается заручиться поддержкой Единого в форме объекта. Лишь любовь отмечает Двоицу через определенное освобождение от объекта, которое предполагает соответствующую захваченность им.

Именно в точке желания любовь впервые раскалывает Единое, чтобы свершилась гипотеза Двоицы.

Хотя здесь есть какая-то насмешка — поскольку это тема Святых Отцов Церкви — необходимо принять то, что отличительные половые признаки сви­детельствуют о разъединении лишь при условии признания в любви. Без этого условия Двоицы нет и отмеченность полом целиком находится в разъединении, без возможности быть удостоверенной. Скажем чуть жестче: любое обнажающее раскрытие тел вне связи с любовью является в строгом смысле мастурбационным; оно имеет смысл лишь изнутри одной позиции. Это никакое не осуждение, а лишь простое разграничение, поскольку «сек­суальная» мастурбационная активность является вполне разумной со сто­роны каждой из разъединенных позиций. Но в этой активности нет ничего общего с той ситуацией, когда переходят — но можно ли здесь «перейти»? — от одной позиции к другой.

Только любовь предъявляет сексуальное как фигуру Двоицы. Следова­тельно, она является местом, где утверждается, что наличествуют два сексуированных тела, а не одно. Любовное раскрытие тел является доказательством того, что за уникальным именем пустоты, разверзающейся в промежутке разъединения, происходит разметка самого этого разъединения. Это и есть процедура верности, которая основывается на факте радикального разъеди­нения (дизъюнкции).

Но сексуированное удостоверение разъединения в постсобытийном имени его пустоты не отменяет разъединение. Дело лишь в том, чтобы произвести из него истину. Следовательно, действительно верно, что не существует сек­суальных отношений, ибо любовь основывает Двоицу, а не соотношение Од­них в Двоице. Два тела не презентируют Двоицу — тогда понадобился бы бес­полый третий, — они лишь отмечают Двоицу.

 

8. ЕДИНСТВО ЛЮБОВНОЙ ИСТИНЫ, СЕКСУИРОВАННЫЙ КОНФЛИКТ ЗНАНИЙ

Это очень тонкий момент. Необходимо понять, что любовь под эмблемой Двоицы производит истину из разъединения, но она производит истину из­нутри неотменимого принципа разъединения.

Не присутствуя, Двоица действует в ситуации как связка из имени и телес­ной отметки. Она служит для исчисления ситуации через трудоемкие запро­сы, включая запросы о своем сообщнике, который является также помехой: желании. Сексуальность, но также и совместное проживание, представлен­ность в обществе, выходы в свет, разговоры, работа, путешествия, ссоры, дети — все это представляет собой материальность процедуры, ее истинност­ную траекторию в ситуации. Но эти операции не объединяют партнеров. Двоица действует разъединенно. Будет наличествовать лишь одна любовная истина ситуации, но процедура этого единства движется внутри разъедине­ния, истину которого она производит.

Эффекты этого напряжения можно наблюдать на двух уровнях:

1)    В любовной процедуре наличествуют функции, соединения которых по-новому определяют позиции.

2)    То, что единая истина дозволяет в будущем предвосхищать относи­тельно знания, является сексуированным. Иначе говоря, отдаленные от ис­тины, позиции возвращаются к знанию.

По первому пункту я позволю себе отослать читателя к тексту (послед­нему в этой книге), опирающемуся на творчество Самюэля Беккета, под на­званием «Письмо родового»[13]. Там я показываю, что, по Беккету (я возвра­щаюсь к тому, что в романной прозе функционирует как мысль о любви как мысли), становление любовной процедуры задействует:

— функцию блуждания, алеа, случайностного путешествия по ситуации, которое обеспечивает артикуляцию Двоицы вкупе с бесконечностью. Эта функция выставляет гипотезу о Двоице к бесконечной презентации мира;

—функцию неподвижности, которая хранит и удерживает первоначальное именование и гарантирует, что имя события-встречи не исчезнет вместе с са­мим событием;

— функцию императива: всегда продолжать, даже в разлуке. Поддержи­вать само отсутствие как способ продолжения;

— функцию нарратива, которая последовательно записывает в виде не­кого архива становление-истиной блуждания.

Итак, можно установить, что разъединение заново вписывает себя в таб­лицу функций. «Мужчина» тогда будет аксиоматически определен как лю­бовная позиция, соединяющая императив и неподвижность, тогда как «жен­щина» соединяет блуждание и нарратив. Не страшно, что эти аксиомы могут совпасть с поверхностными (или весьма ценными) общими местами: «муж­чина» — это тот (или та), кто ничего не делает, я имею в виду ничего явного для и во имя любви, поскольку он полагает, что то, что сработало один раз, вполне может работать и дальше без переаттестации. «Женщина» — это та (или тот), кто отправляет любовь в путешествие и желает, чтобы любовная речь повторялась и обновлялась. Или в лексике конфликта: «мужчина» нем и жесток; «женщина» болтлива и требовательна. Это эмпирическая материя для труда любовных запросов об истине.

Второй пункт самый сложный.

В первую очередь я отвергаю то, что в любви каждый пол может узнать что-либо о другом поле. Я в это нисколько не верю. Любовь — это запрашива­ние о мире с точки зрения Двоицы, она никоим образом не является запросом одного из термов Двоицы о другом. Есть реальное разъединения, заключаю­щееся в том, что как раз никакой субъект не может занимать в одно и то же время и в одном и том же отношении обе позиции. Это невозможное, которое лежит в основе самой любви. Оно управляет вопросом о любви как месте зна­ния: что, с точки зрения любви, может быть познано?

Необходимо тщательно различать знание и истину. Любовь производит истину ситуации, в которой разъединение является законом. Эту истину она конструирует до бесконечности. Значит, истина никогда полностью не пре- зентирована. Любым знанием, связанным с этой истиной, можно располагать как предвосхищением: если эта незавершимая истина будет иметь место, ка­кие суждения тогда будут пусть не истинными, но достоверными? Такова об­щая форма знания, обусловленного родовой процедурой или процедурой истины. Из технических соображений я назвал ее вынуждением[14]. Можно вы­нудить знание через гипотезу об имении-места истины, которая осуществ­ляется. В случае любви осуществление истины обращено на разъединение. Каждый может вынудить знание о сексуированном разъединении исходя из любви, при гипотезе о том, что она имела место.

Но вынуждение осуществляется внутри ситуации, где действует любовь. Если истина одна, тогда вынуждение, а значит, и знание подчинены разъеди­нению позиций. То, что исходя из любви знает «мужчина», и то, что знает «женщина», остается разъединенным. Иначе говоря: достоверные суждения о Двоице исходя из ее событийного открытия не могут совпадать. В част­ности, знания о поле сами остаются непоправимо сексуированными. Оба пола не то чтобы не знали о себе, но они достоверно знают о себе разъединен­ным образом.

Любовь является сценой, где осуществляется единая истина о сексуированных позициях, проходящая через непримиримый конфликт знаний.

Дело в том, что истина находится в точке не-знаемого. Знания являются достоверными и антиципирующими, но при этом разъединенными. Это разъ­единение формально представимо внутри инстанции Двоицы. Позиция «мужчины» утверждает расколотое в Двоице — то между-двумя, где нахо­дится пустота разъединения. Позиция «женщины» утверждает, что Двоица длится в блуждании. Я как-то предложил следующую формулу: знание муж­чины направляет свои суждения на ничто Двоицы. Знание женщины — ни на что, кроме самой Двоицы. Можно также сказать, что сексуация знаний в любви разъединяет:

1)   достоверное мужское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, но никоим образом не одним»;

2)   не менее достоверное женское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, и иначе нас не было».

Женское высказывание направлено на само бытие. Таково ее предназначе­ние — онтологическое — в любви. Мужское высказывание направлено на из­менение числа, мучительное взламывание Единого гипотезой о Двоице. Оно сущностно логично.

Конфликт знаний в любви демонстрирует, что Единое какой-либо ис­тины всегда предъявляется одновременно логически и онтологически. Это отсылает нас к Книге гамма «Метафизики» Аристотеля — и к прекрас­ному комментарию к этой книге, озаглавленному «Решение смысла», не­давно появившемуся в издательстве «Врэн». Загадкой в этом тексте Арис­тотеля является переход между онтологической позицией науки о бытии- как-бытии и решающей позицией принципа тождества — чисто логиче­ского принципа. Этот переход переходим не более, чем переход от позиции мужчины к позиции женщины. Авторы комментария показывают, что Ари­стотель «вынужденно» впадает в опосредующий стиль — в опровержение софистов. Между онтологической и логической позициями есть лишь по­средничество опровержения. Таким образом, каждая из позиций, вовле­ченных в любовь, может войти в контакт с другой лишь как с некой софисти­кой, которую необходимо опровергнуть. Кому не знакома утомительная жестокость этих опровержений, в конце концов сводящихся к прискорбной фразе «ты меня не понимаешь»? Можно было бы сказать, что это раздра­женная разновидность признания в любви. Кто действительно любит, тот плохо понимает.

Я не могу считать случайностью, что комментарий к Аристотелю, который я здесь использую для моих собственных целей, написан женщиной и муж­чиной, Барбарой Кассэн и Мишелем Нарси.

 

9. ЖЕНСКАЯ ПОЗИЦИЯ И ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Здесь можно было бы закончить. Но я добавлю постскриптум, который вер­нет меня к тому, с чего я начал.

Существование любви ретроактивно проявляет то, что в разъединении по­зиция женщины является единственным носителем связи между любовью и человечеством, — человечеством, понимаемым, как это делаю я, в качестве функции Н(х), которая образует узел, вовлекающий истинностные про­цедуры, то есть науку, политику, искусство и любовь.

Скажут: еще одно общее место, гласящее, что «женщина» не может не ду­мать о любви, «женщина» — это бытие к любви.

Смело пересечем общее место.

Установим аксиоматически, что позиция женщины такова, что в случае изъятия из любви она оказывается затронутой бесчеловечностью. Иначе го­воря, функция Н(х) обладает значимостью, лишь поскольку существует ро­довая любовная процедура.

Эта аксиома означает, что для данной позиции предписание человечест­ва может иметь значение лишь тогда, когда удостоверено существование любви.

Мимоходом заметим, что такое удостоверение не обязательно принимает форму любовного опыта. Можно быть «захваченным» существованием ис­тинностной процедуры иным путем, нежели ее испытывание. Здесь опять- таки необходимо остерегаться любого психологизма: важно не сознание любви, но наличие для терма х доказательства ее существования.

Есть терм х — ноуменальная виртуальность человеческого, каким бы ни был ее эмпирический пол, — активирующий функцию человечества лишь при условии такого доказательства, и мы утверждаем, что этот терм — жен­щина. Таким образом, «женщина» — это та (или тот), для кого изъятие из любви обесценивает Н(х) в его других разновидностях — в науке, политике и любви. A contrario, существование любви виртуально развертывает Н(х) во всех его типах, и в первую очередь в наиболее связанных или пересекаю­щихся. Что, возможно, проясняет — если принять, что именно о «феминизи­рованном» терме х речь идет в письме романисток, — почему женщины до­стигли совершенства в романе.

Для позиции мужчины дело обстоит по-другому: каждый тип процедуры сам обеспечивает значимость функции Н(х), без учета других типов.

Таким образом, я пытаюсь последовательно дать определение словам «мужчина» и «женщина» исходя из точки, в которой любовь надрезает связку четырех типов истинностных процедур. Иначе говоря, будучи соотнесенным с функцией человечества, половое различие может быть помыслено лишь в осуществлении любви как различающего критерия.

Но разве может быть иначе, если любовь, одна любовь производит истину из разъединения? Желание не может обосновать мысль о Двоице, поскольку оно захвачено засвидетельствованием бытия-Одним, которое предписыва­ется объектом.

Можно также сказать, что желание, какой бы ни была сексуация, является гомосексуальным, тогда как любовь, даже между геями, является принципи­ально гетеросексуальной.

Проход любви через желание, о чьей проблематичной диалектике я гово­рил выше, может быть высказан так: заставить гетеросексуальное любви пройти через гомосексуальное желания.

В конечном счете, оставив за скобками пол тех, кого любовная встреча на­значает к истине, лишь внутри поля любви даны «женщина» и «мужчина».

Но вернемся к человечеству. Если принять, что Н является виртуальной композицией четырех типов истин, можно утверждать, что для женской позиции любовь связывает все четыре типа и что лишь при условии люб­ви человечество, Н, существует в качестве общей конфигурации. Тогда как для позиции мужчины каждый тип метафоризирует другие типы, и эта ме­тафора равняется утверждению имманентного присутствия в каждом типе человечества Н.

Тогда перед нами две следующие схемы[15].

Из этих схем ясно, что женская репрезентация человечества является од­новременно обусловленной и связанной, что обеспечивает более полное вос­приятие — и, в некоторых случаях, более короткий путь к бесчеловечности. В то же время мужская репрезентация является одновременно символиче­ской и разделяющей, что может привести к безразличию, но обеспечивает большую способность к заключениям.

Идет ли речь об ограничительной концепции женского? Не сводится ли это общее место, пускай и более утонченное, к схеме господства, гласящей в общем и целом, что доступ к символическому и универсальному более непо­средственен для мужчины? Что этот доступ менее зависим от встречи?

Можно возразить, что встреча есть всегда и везде: любая родовая про­цедура является постсобытийной.

Но не это является принципиальным. Принципиально то, что любовь, как я уже сказал, является гарантом универсального, поскольку только она вы­свечивает разъединение в качестве простого закона единой ситуации. То, что значение функции Н(х) для женской позиции зависит от существования любви, может быть высказано и так: женская позиция требует для Н(х) га­рантий универсальности. Лишь при таком условии она связывает составляю­щие Н. Позиция женщины в ее уникальном отношении к любви опирается на ясность формулы «для любого х, Н(х), какими бы ни были эффекты разъединения или разъединений (поскольку сексуальное разъединение, воз­можно, не является единственным)».

Здесь я совершаю дополнительный шаг по отношению к лакановским формулам сексуации. Очень схематично: Лакан исходит из фаллической функции Ф(х)[16]. Он назначает универсальный квантор для позиции муж­чины (для-всех-мужчин) и определяет позицию женщины через комбинацию экзистенциального квантора и отрицания, что приводит к утверждению, что женщина — это не-все и не-вся (pas-toute).

Во многих отношениях это классическая позиция. Когда Гегель говорил, что женщина — это ирония сообщества, он указывал именно на такой эффект экзистенциальной межи: женщина подрывает целое, которое мужчины от­чаянно пытаются упрочить.

Но это происходит строго внутри поля действия функции Ф(х). Наиболее очевидный вывод из того, что я здесь сказал, заключается в том, что функция человечества Н(х) не совпадает с функцией Ф(х).

В отношении функции Н(х) именно позиция женщины поддерживает универсальную всеобщность, а позиция мужчины метафорически диссеми- нирует виртуальности единой композиции Н.

Любовь является тем, что, отделяя Н(х) от Ф(х), возвращает женщинам — на всей протяженности истинностных процедур — универсальный квантор.

Пер. с франц. Сергея Ермакова

 

_________________________________

 

* Qu’est-ce que l’amour? — Глава из книги:  Badiou A. Conditions. © Editions du Seuil, 1992.

1) Этот текст представляет собой переработанную версию до­клада, прочитанного в рамках коллоквиума «Работа знания и половое различие» (1990). Коллоквиум проходил в Меж­дународном коллеже философии и был организован Женевьевой Фрэс, Моникой Давид-Менар и Мишелем Тором. Мой доклад был озаглавлен «Любовь — место сексуированного знания?», он был опубликован вместе с другими докла­дами коллоквиума в издательстве «L’Harmattan» (1991).

2) Сексуация, по определению Ж. Лакана, в отличие от био­логической сексуальности, обозначает способ, каким субъ­ект вписан в сексуальное различие. — Примеч. ред.

3) Подробнее о бадьюанской концепции противостоянии со­фиста и философа см.: Бадью А. Манифест философии. СПб.: Machina, 2003. С. 63—65.

4) ETEQog — иной, другой (гр.). Здесь «гетерос» не имеет ни­какого отношения к гетеросексуальности, поскольку, со­гласно Бадью (см. ниже), именно любовь и может ее за­свидетельствовать. — Примеч. перев.

5) Подробнее об этом см. статью Л. Кьезы в этом номере «НЛО».

6) Бадью противопоставляет здесь глаголы suppleer и sup- plementer, компенсацию-восполнение (нехватки) и сверх­штатную надбавку. По Бадью, событие никогда не является ответом на ту или иную нехватку внутри ситуации, любая ситуация при взгляде на нее изнутри — полна и не нужда­ется в событии. И лишь после сверхштатного события, зад­ним числом, становится очевидной «центральная пустота», которая подшивает ситуацию к ее бытию. В общем и целом, это вполне хайдеггеровская мысль: ведь и бытие в повсе­дневности является чем-то излишним для Dasein, которое может довольствоваться одними сущими. — Примеч. перев.

7) Ситуация — это «какое-либо положение вещей, произ­вольно предъявленная множественность» (Бадью А. Ма­нифест философии. С. 17) или «любая предъявленная кон­систентная множественность, то есть: множество и режим счета-за-одно, структура». См.: Badiou A. L’etre et l’evene- ment. Paris: Seuil, 1988. Р. 557.

8) «Презентация — первичное слово метаонтологии (или фи­лософии). Презентация — это бытие-множественным в его действительном развертывании. «Презентация» полностью соответствует «неконсистентному множеству»». См.: Badiou A. L’etre et l’evenement. P. 555. Презентация должна тщательно отличаться от присутствия (Ibid. P. 35). Мы пе­редаем presentation как презентацию, а глагол presenter в большинстве случаев как презентировать. — Примеч. перев.

9) Верность (процедура верности) — базовая операция бадьюанского субъекта — имеет очень простую логическую структуру: это случайностная траектория запросов (enquetes) субъекта о том, что может быть присоединено из ситуации к имени события. Например, в случае научной ситуации, о том, какие уже существующие ресурсы могут быть задействованы для развития новой революционной теории или интуиции и т.д. Субъект состоит из всех эле­ментов ситуации, запрошенных позитивно, то есть из всех элементов, присоединенных им к имени события. Таким образом, верность — это одновременно и верность собы­тию, и верность себе как субъекту — если субъект прекра­щает запрашивать ситуацию, он исчезает. — Примеч. перев.

10) «Les deux sexes mourront chacun de leur cote» — строчка из поэмы Альфреда де Виньи «Гнев Самсона» («La colere de Samson»,1839). Ср. с переводом Д. Проткина «Два пола встретят смерть, хотя и будут рядом». — Примеч. перев.

11) Бадью, начиная с «Бытия и события», часто пользуется тем, что во французском языке слово etat означает как «со­стояние, статус», так и «государство». Etat у Бадью — это «счет счета», «метаструктура», то, что накладывается на исходную ситуацию-множество (например, в случае с по­литикой — на общество), пересчитывая ее таким образом, что из ситуации исключаются все неконсистентные эле­менты и гарантируется, что ситуация не встретится с собственной «блуждающей пустотой», которая, однако, и является собственным бытием ситуации. Если изначаль­ный счет-за-одно — это презентация ситуации, то etat — это репрезентация. См.: Badiou A. L’etre et l’evenement. P. 109— 117, 542. — Примеч. перев.

12) Подробнее об этом см. статью Л. Кьезы. — Примеч. ред.

13) Badiou A. Conditions. P. 329—366.

14) О вынуждении см., во-первых, предисловие к данной книге Франсуа Валя (Badiou A. Conditions. P. 7—54), наш текст «Истина: вынуждение и неименуемое» (Ibid. P. 196—212) и, разумеется, последние размышления в «Бытии и событии».

15) Схемы не приведены на сайте по техническим причинам.

16) Подробнее об этом см.: LacanJ. On Feminine Sexuality, The Limits of Love and Knowledge: Book XX. New York; London: Norton, 1998 (рус. пер. готовится к публикации).

 

Что такое любовь? | Вечные вопросы | Вопрос-Ответ

Люди давно пытаются разгадать природу любви. Многие верят, что по-настоящему влюбиться можно только один раз. Однако с каждой весной нам хочется ещё раз испытать ни с чем не сравнимое чувство любви.

АиФ.ru выяснил, какое объяснение любви дают учёные.

1) Биологическая теория

Согласно этой теории, все живые существа имеют врождённый инстинкт к продолжению рода. Для этого природой было задумано разделение всех особей на мужской и женский пол. Под влиянием гормонов люди притягиваются друг к другу, между ними возникает влечение, страсть, которую мы называем любовью. Причём, чем больше у мужчины тестостерона*, а у женщины эстрогенов**, тем влечение будет сильнее.

Учёные считают, что наиболее сильное чувство любви длится от года до трёх лет — именно столько необходимо для того, чтобы зачать, выносить и научить ходить ребёнка. Затем на смену страсти приходит привязанность, забота. Учёные объясняют это чувство, а также супружескую верность несколькими гормонами, а именно: окситоцин*** и вазопрессин****.

2) Химическая теория

Учёные говорят, что людей притягивает друг к другу запах, по которому мы находим свой объект страсти. А именно, за чувство влюблённости отвечают феромоны, которые входят в состав человеческого пота. Однако это не значит, что от человека должен исходить какой-то сильный запах, он почти неуловим, даже незаметен для других людей. Но его чувствует тот человек, у которого в крови соответствующие феромоны и химические вещества.

3) Нейрологическая теория

По этой теории, за возникновение таких чувств, как забота, привязанность, счастье, отвечают определённые разделы мозга.

Как научиться быть счастливым? Читайте →

Для этого был проведён ряд исследований, в которых при помощи МРТ выявлялись отделы мозга, отвечающие именно за любовь — романтическую и материнскую.

При изучении страстной (романтической) любви сравнивали реакцию мозга на стимулы (фотографию или имя), относящиеся к объекту страсти, с реакцией мозга на такие же стимулы, относящиеся к друзьям и незнакомым людям. Сравнение полученных результатов позволяет найти участки, которые возбуждаются сильнее при мысли о любимом, чем о друге или незнакомце.

Например, при страстной любви возбуждаются островок и передняя поясная кора мозга. Материнская любовь проявляется в возбуждении подкорковых структур, связанных с чувством удовольствия.

Кроме того, у влюблённого человека снижается возбуждение миндалины (отвечает за страх, тревожность, беспокойство) и задней поясной коры.

Также есть данные, что на фоне любовных переживаний снижается активность в некоторых участках височной, теменной, префронтальной коры, которые отвечают за критичность и оценивающий взгляд. Всё это может вести к снижению критики, настороженности, утрате трезвости суждений.

*Тестостерон — основной мужской половой гормон, андроген. Секретируется клетками семенников у мужчин, а также в небольших количествах яичниками у женщин и корой надпочечников у обоих полов.

**Эстроген — общее собирательное название подкласса стероидных гормонов, производимых, в основном, фолликулярным аппаратом яичников у женщин. В небольших количествах эстрогены производятся также яичками у мужчин и корой надпочечников у обоих полов.

***Окситоцин — гормон гипоталамуса, который затем транспортируется в заднюю долю гипофиза, где накапливается (депонируется) и выделяется в кровь.

**** Вазопрессин — гормон гипоталамуса, который накапливается в задней доле гипофиза (в нейрогипофизе) и оттуда секретируется в кровь.

От Тициана до Шагала: 15 картин о любви

© Public Domain / «Битва Любви и Целомудрия», Герардо ди Джованни дель Фора, XV век © Public Domain / «Венера и лютнист», Тициан, 1560 год © Public Domain / «Любовное письмо», Якоб Охтервелт, 1670-е годы © Public Domain / «Гамма любви», Антуан Ватто, 1717 год © Public Domain / «Последний поцелуй Ромео и Джульетты», Франческо Айец, 1823 год © Public Domain / «Вирсавия», Карл Брюллов, 1832 год © Public Domain / «Она так и не призналась в любви», Генри Пич Робинсон, 1863 год © Public Domain / «Камилла Моне на садовой скамейке», Клод Моне, 1873 год © Public Domain / «Девушка, защищающаяся от Эрота», Вильям Бугро, 1880 год © Public Domain / «Танец в Буживале», Пьер Огюст Ренуар, 1883 год © Public Domain / «Долгожданные шаги», Сэр Лоуренс Альма-Тадема, 1883 год © Public Domain / «Смотрины», Николай Неврев, 1889 год © Public Domain / «Над городом», Марк Шагал, 1918 год © Public Domain / «Влюбленные», Николай Загреков, 1927 год

От Тициана до Шагала: 15 картин о любви

© Public Domain / «Битва Любви и Целомудрия», Герардо ди Джованни дель Фора, XV век © Public Domain / «Венера и лютнист», Тициан, 1560 год © Public Domain / «Любовное письмо», Якоб Охтервелт, 1670-е годы © Public Domain / «Гамма любви», Антуан Ватто, 1717 год © Public Domain / «Последний поцелуй Ромео и Джульетты», Франческо Айец, 1823 год © Public Domain / «Вирсавия», Карл Брюллов, 1832 год © Public Domain / «Она так и не призналась в любви», Генри Пич Робинсон, 1863 год © Public Domain / «Камилла Моне на садовой скамейке», Клод Моне, 1873 год © Public Domain / «Девушка, защищающаяся от Эрота», Вильям Бугро, 1880 год © Public Domain / «Танец в Буживале», Пьер Огюст Ренуар, 1883 год © Public Domain / «Долгожданные шаги», Сэр Лоуренс Альма-Тадема, 1883 год © Public Domain / «Смотрины», Николай Неврев, 1889 год © Public Domain / «Над городом», Марк Шагал, 1918 год © Public Domain / «Влюбленные», Николай Загреков, 1927 год

Что такое любовь? — Журнальный зал

Ключевые слова: любовь, сексуальное различие, женщина, мужчина, сексуация, ситуация,

субъект

Ален Бадью

 

ЧТО ТАКОЕ ЛЮБОВЬ?*[1]

 

1. ПОЛ И ФИЛОСОФИЯ

Кое-кто полагал, что в фундаменте философии, как систематической воли, заложено исключение полового различия. Действительно, не в том, что в этой воле было наиболее состоятельным, — от Платона до Ницше включительно — слово «женщина» достигало статуса понятия. Быть может, и не в том призва-ние этого слова? Но разве лучше обстояло дело со словом «мужчина», если лишить его родового смысла и взять с точки зрения чистой сексуации?[2] Должны ли мы тогда заключить, что философия и в самом деле обезразличивает половое различие? Я так не считаю. Слишком многое говорит об обрат-ном, особенно если учесть, что хитрость такого различия, очевидно куда бо-лее тонкая, чем хитрость Разума, заключается в том, что ни слово «женщина», ни слово «мужчина» не выдвигается на первый план. Возможно, поэтому фи-лософски приемлемо применить к полу способ, которым Жан Жене вопро-шал о расах. Он спрашивал, что такое негр, уточняя: «И во-первых, какого он цвета?» Тогда, если мы зададимся вопросом, что такое мужчина или что такое женщина, вполне философски благоразумно будет уточнить: «И во-первых, какого он(а) пола?» Ибо согласятся, что вопрос о поле является первичной трудностью: половое различие может быть помыслено лишь через трудоем-кое определение той идентичности, внутри которой оно возникает.

Добавим, что современная философия — чему есть каждодневные под-тверждения — адресована и адресуется женщинам. Философию даже можно подозревать — мою в том числе, — что как дискурс она в значительной мере ориентирована стратегией соблазнения.

Так или иначе, философия подступается к полу через любовь — это верно до такой степени, что только у Платона некто Лакан вынужден был искать опору, чтобы помыслить любовь в переносе.

Здесь, однако, возникает более серьезное возражение: за исключением соб-ственно платоновского начала, все, что было сказано подлинно верного о люб-ви — пока психоанализ не поколебал это понятие, — было сказано в области искусства, особенно в искусстве романа, чей пакт с любовью носит сущност-ный характер. Помимо всего прочего, отметим, что женщины преуспели в этом искусстве, придав ему определяющий импульс. Мадам де ла Файетт, Джейн Остин, Вирджиния Вулф, Кэтрин Мэнсфилд, множество других. И задолго до них, в XI веке — что невообразимо для западных варваров — госпожа Мурасаки Сикибу, автор величайшего текста, в котором развертывается сказы-ваемое любви в ее мужском измерении, «Гэндзи-моногатари».

Итак, пусть не возражают мне, приводя в пример классическую локализа-цию женщин в поле эффектов возвышенной страсти и в измерении нарратива. Во-первых, как я покажу, значимая связь между «женщиной» и «любовью» за-трагивает все человечество, более того, легитимирует само его понятие. Кроме того, я, разумеется, разделяю мысль, что женщина способна, в будущем тем бо-лее, преуспеть в любой области и даже переосновать любое поле заново. Про-блема, как и с мужчинами, лишь в том, чтобы знать, при каких условиях и ка-кой ценой. Наконец, я считаю романную прозу искусством ужасающей и абстрактной сложности, а шедевры этого искусства — величайшими свидетель-ствами того, на что способен субъект, когда он пронзен и учрежден истиной.

Из какого места можно наблюдать связку истинностных процедур, подоб-ных связке между любовью и романом? Из места, в котором удостоверяется, что любовь и искусство пересекаются, то есть они совозможны во времени. Это место называется философией.

Следовательно, слово «любовь» здесь будет сконструировано как фило-софская категория, что вполне легитимно, если вспомнить, что такой же ста-тус имеет платоновский Эрос.

Отношение этой категории к тому, как мыслит любовь психоанализ, на-пример в вопросе о переносе, будет, скорее всего, проблематичным. Скрытым правилом здесь будет правило внешней связности: «Сделай так, чтобы фи-лософская категория, при всем своем возможном своеобразии, оставалась со-вместимой с психоаналитическим понятием». Но я не буду вдаваться в де-тали этой совместимости.

Отношение этой категории к открытиям романного искусства будет кос-венным. Скажем, что общая логика любви, схваченная в расщеплении между (универсальной) истиной и (сексуированными) знаниями, должна быть впо-следствии проверена через конкретные прозаические тексты. Правило в та-ком случае будет правилом подведения под понятие: «Сделай так, чтобы твоя категория учитывала великие прозаические тексты о любви как синтаксис, задействующий ее семантические поля».

Наконец, отношение этой категории к общеизвестным очевидностям (ибо любовь, по сравнению с искусством, наукой и политикой, является истин-ностной процедурой не то чтобы наиболее распространенной, но наиболее доступной) будет смежностью. В вопросе о любви присутствует здравый смысл, попытка избежать которого будет достаточно комичной. Правило мо-жет быть таким: «Сделай так, чтобы твоя категория, какими бы парадоксаль-ными ни были ее следствия, не удалялась от ходячих интуиций о любви».

 

2. О НЕКОТОРЫХ ОПРЕДЕЛЕНИЯХ ЛЮБВИ, ЧТО НЕ БУДУТ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ДАЛЕЕ

Философия вообще, любая философия, основывает свое место мысли на дисквалификациях (recusations) и на декларациях. В самом общем плане, на дис-квалификации софистов[3] и на декларации, что имеются истины. В нашем случае это будет:

1) Дисквалификация концепции слияния в любви. Любовь не является тем, что из заданной структурно Двоицы производит Единое экстаза. Эта дис-квалификация, в сущности, идентична дисквалификации бытия-к-смерти. Ибо экстатическое Одно полагает себя по ту сторону Двоицы лишь в качестве подавления множественности. Отсюда метафора ночи, настойчивая сакрали-зация встречи, террор, осуществляемый миром. Тристан и Изольда Вагнера. В моих категориях, это фигура катастрофы, в данном случае происходящей в любовной родовой процедуре. Но это катастрофа не самой любви, она яв-ляется следствием философемы, философемы Единого.

2) Дисквалификация жертвенной концепции любви. Любовь не является принесением в жертву Того же на алтаре Другого. Ниже я попытаюсь показать, что любовь не является даже опытом другого. Она — опыт мира, или ситуации, при постсобытийном условии, что имеется нечто от Двоицы (qu‘il y a du Deux). Я намерен изъять Эрос из какой бы то ни было диалектики Гетероса[4].

3) Дисквалификация «сверхструктурной» или иллюзионной концепции любви, столь дорогой для пессимистической традиции французских морали-стов. Я имею в виду концепцию, в соответствии с которой любовь — лишь иллюзорное украшение, через которое проходит реальное секса. Или же что сексуальное желание и ревность являются основой любви. Мысль Лакана иногда граничит с этой идеей, например когда он говорит, что любовь — это то, что восполняет отсутствие сексуальных отношений[5]. Но он также говорит и обратное, когда признает за любовью онтологическое призвание, призвание «подступа к бытию». Дело в том, что любовь, как я полагаю, ничего не вос-полняет. Она пополняет, и это совсем другое дело[6]. Она оказывается прова-лом только при условии, что ее ошибочно полагают связующим отношением. Но любовь — не отношение. Любовь — это производство истины. Истины о чем? О том именно, что Двоица, а не только Одно, задействованы в ситуации[7].

 

3. РАЗЪЕДИНЕНИЕ

Перейдем к декларациям.

Здесь необходимо задать аксиоматику любви. Зачем нужна аксиоматика? По причине глубокого убеждения, впрочем, обоснованного Платоном: любовь никогда не дана непосредственно в сознании любящего субъекта. Относитель-ная скудость всего, что философы говорили о любви, как я убежден, происхо-дит оттого, что они подступались к ней через психологию или через теорию страстей. Но любовь, хотя и включает в себя опыт блужданий и мучений лю-бящих, нисколько не раскрывает в этом опыте свою собственную сущность. Напротив, именно от этой сущности зависит возникновение субъектов любви. Скажем, что любовь — это процесс, который распределяет опыт так, что из-нутри этого опыта закон распределения не поддается расшифровке. Что можно сказать по-другому: опыт любящего субъекта, являющийся материей любви, не учреждает никакого знания о любви. Именно в этом особенность любовной процедуры (по сравнению с наукой, искусством или политикой): мысль, которой она является, не является мыслью о ней самой, как мысли. Любовь, являясь опытом мысли, не мыслит себя (s‘impense). Знание в любви, несомненно, требует применения силы, в частности силы мысли. Но оно само остается неподвластным этой силе.

Следовательно, необходимо держаться в стороне от пафоса страсти, за-блуждения, ревности, секса и смерти. Никакая другая тема не требует чистой логики более, чем любовь.

Мой первый тезис будет следующим:

 

1. В опыте даны две позиции.

Под «опытом» я разумею опыт в самом широком смысле, презентацию[8] как таковую, ситуацию. И в презентации даны две позиции. Условимся, что обе позиции сексуированы, и назовем одну из них позицией «женщины», а другую позицией «мужчины». На данный момент мой подход строго номиналистский — никакое разделение, эмпирическое, биологическое или соци-альное, здесь не учитывается.

То, что имеются две позиции, может быть установлено лишь задним чис-лом. На деле именно любовь, и только она, позволяет нам формально утвер-ждать существование двух позиций. Почему? По причине второго тезиса, по- настоящему фундаментального, который гласит:

 

2. Эти позиции полностью разъединены.

«Полностью» необходимо понимать в буквальном смысле: в опыте ничто не является одним и тем же для позиции мужчины и позиции женщины. Что означает: позиции не разграничивают опыт так, что есть тип презентации, за-крепленный за «женщиной», тип презентации, закрепленный за «мужчиной», и, наконец, зоны совпадения или пересечения. Все, что презентировано, презентировано таким образом, что не может быть удостоверено никакое совпа-дение между закрепленным за одной и за другой позицией.

Назовем такое положение дел разъединением, дизъюнкцией. Сексуированные позиции разъединены в отношении опыта в целом. Разъединение не мо-жет быть обнаружено, оно не может само стать объектом конкретного опыта или непосредственного знания. Ибо такой опыт или знание сами находились бы в разъединении и не могли бы встретиться с чем-либо, что говорило бы о другой позиции.

Для того чтобы имелось знание, структурное знание разъединения, потре-бовалась бы третья позиция. Именно это запрещает третий тезис:

 

3. Третьей позиции не существует.

Идея третьей позиции вовлекает работу Воображаемого: это ангел. Спор о поле ангелов имеет фундаментальное значение, поскольку его ставка — ар-тикулировать разъединение. Что невозможно сделать лишь с одной из пози-ций в опыте или в ситуации.

Что же тогда позволяет мне здесь артикулировать разъединение, не обра-щаясь к ангелу, не превращаясь в ангела? Поскольку ресурсов самой ситуа-ции здесь недостаточно, необходимо, чтобы она была пополнена. Не третьей структурной позицией, но уникальным событием. Это событие запускает лю-бовную процедуру, и мы назовем его встречей.

 

4. УСЛОВИЯ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Но прежде, чем мы перейдем к встрече, необходимо коснуться, если так можно выразиться, другой крайности в этой проблеме. Это наш четвертый тезис:

 

4. Дано только одно человечество.

Что значит «человечество» в негуманистическом смысле? Этот термин не может быть основан ни на одном объективном предикате. Неважно, будет ли такой предикат биологическим или задающим идеал, в любом случае он не-релевантен. Под «человечеством» я понимаю то, что обеспечивает поддержку родовым, или истинностным, процедурам. Существует четыре типа таких процедур: наука, политика, искусство и, как раз, любовь. Человечество, сле-довательно, есть тогда, и только тогда, когда есть (эмансипаторная) политика, (концептуальная) наука, (созидающее) искусство — и любовь (не сведенная к коктейлю из сентиментальности и сексуальности). Человечество — это то, что поддерживает бесконечную сингулярность истин, которые вписываются в эти четыре типа. Человечество — это историческое тело истин.

Обозначим функцию человечества как Н(х). Эта запись означает, что дан-ный терм х, каким бы он ни был, поддерживает хотя бы одну родовую про-цедуру. Аксиома человечества тогда звучит так: если терм х (чтобы быть со-звучным широко распространенному кантианству, скажу: ноуменальный человек = х) активен, точнее, активирован в качестве Субъекта посредством одной из родовых процедур, тогда удостоверено, что функция человечества существует, — постольку, поскольку она допускает данный терм х в качестве аргумента.

Необходимо подчеркнуть, что существование человечества, то есть эффек-тивность его функции, возникает в точке, которую действующая истина ак-тивирует как «локальное подтверждение», являющееся субъектом. В этом смысле любой терм х принадлежит области значений или виртуальности функции человечества, которая в свою очередь локализирует его постольку, поскольку он охвачен истиной. Остается нерешенным, понуждает ли терм х функцию к существованию или, наоборот, функция «гуманизирует» терм х. Эта нерешенность подвешена на событиях, запускающих истину, оператором верности[9] которой является терм х (то есть х выдерживает трудоемкую дли-тельность любви, инициированную встречей: ему приходится быть — мето-нимией чему служит прославленное одиночество влюбленных — локализо-ванным в качестве доказательства, что Человечество существует).

Как таковой термин Н в целом (то есть существительное «человечество») предстает в качестве виртуальной сводки четырех типов — политики (х акти-вист), науки (хученый), искусства (хпоэт, художник и т.д.), любви (х, в разъ-единении «снятый» Двоицей, любовник, любовница). Термин Н связывает все четыре типа в узел. Как мы увидим, презентация этого узла находится в сердцевине разъединения между позициями «мужчины» и «женщины» в их отношении к истине.

Теперь наш четвертый тезис, утверждающий, что существует лишь одно человечество, будет означать: любая истина имеет значение для всего несу-щего ее исторического тела. Истина, любая истина, безразлична к каким бы то ни было предикатам, разделяющим то, что ее поддерживает.

Это видно хотя бы из того, что термы х — ноуменальные переменные для функции Человечества — образуют гомогенный класс, который не подвержен никакому другому разделению, кроме того, которое налагают субъективные активации, инициированные событием и помысленные внутри процедуры верности.

В частности, истина как таковая изъята из какой бы то ни было позиции. Истина транспозиционна. В общем-то, она — единственное, что обладает этим качеством, и именно поэтому истина будет именоваться родовой. В «Бытии и событии» я попытался построить онтологию из этого прилагательного.

 

5. ЛЮБОВЬ КАК РАБОТА С ПАРАДОКСОМ

Если соотнести следствия из четвертого тезиса с тремя предыдущими тези-сами, то можно четко сформулировать проблему, которая нас занимает: как возможно, чтобы истина была транспозиционной, как таковой для всех — если существуют, по крайней мере, две позиции, мужчины и женщины, ко-торые радикально разъединены в отношении опыта в целом?

Кто-то может подумать, что из первых трех тезисов вытекает следующее утверждение: истины сексуированы. Есть женская наука и мужская наука, как в свое время кое-кто полагал, что есть наука буржуазная и наука проле-тарская. Есть женское и мужское искусство, женские и мужские политиче-ские взгляды, женская любовь (стратегически гомосексуальная, как реши-тельно заявляют некоторые направления феминистской мысли) и мужская любовь. При этом обязательно добавят, что, хотя все это так, об этом невоз-можно ничего знать.

Все совершенно иначе в пространстве мысли, которое я хочу учредить. В нем одновременно утверждается, что разъединение радикально, что третьей позиции нет и, однако, что случаются истины, являющиеся родовыми, изъя-тыми из любого позиционного разъединения.

Любовь является именно тем местом, где имеют дело с этим парадоксом.

Рассмотрим это утверждение со всей серьезностью. В первую очередь оно означает, что любовь — операция, которая артикулируется через парадокс. Любовь не снимает этот парадокс, она с ним работает. Точнее, она производит истину из самого парадокса.

Знаменитое проклятие «каждый пол умрет сам по себе, со своей стороны»[10] на деле представляет собой очевидный — и не парадоксальный — закон вещей. Оставаясь на уровне ситуации (если в ней отсутствует событийное пополне-ние, а значит, и чистый случай), оба пола не прекращают умирать каждый сам по себе. Более того, под нажимом Капитала, который нисколько не озабочен половым различием, [гендерные] социальные роли оказываются неразличи-мыми: чем более явно — непосредственно и без протокола — действует закон разъединения, тем больше оба пола, практически неразличимые, умирают каж-дый со своей стороны. Ибо «сторона», на которой умирает пол, став невидимой, оказывается тем более порабощающей, препровождая обратно к тотальности разделения. Сама мизансцена половых ролей, распределение термов х в два на-блюдаемых класса, то есть hx и fx, нисколько не является выражением разъ-единения, служа для него лишь гримом, смутным опосредованием, управляе-мым всеми видами распределительных ритуалов и протоколов. Но ничто не подходит лучше Капиталу, чем существование одних лишь х. Наши общества с недавних пор заняты разгримированием разъединения, которое тем самым снова становится невидимым, теперь без опосредующей маскировки. Таким образом, на сексуированные позиции накладывается их видимая неразличи-мость, в которой упускается разъединение как таковое. Ситуация, в которой каждый чувствует, что убивает в себе возможное человечество, что он накла-дывает запрет на х, которым он является в верности истине.

Тогда становится очевидной функция любви в сопротивлении закону бы-тия. Мы начинаем понимать, что любовь, отнюдь не являясь тем, что «есте-ственным образом» налаживает мнимую связь между полами, производит истину из их развязанности.

 

6. ЛЮБОВЬ, КАК СЦЕНА ДВОИЦЫ, ПРОИЗВОДИТ ИСТИНУ ИЗ РАЗЪЕДИНЕНИЯ И ГАРАНТИРУЕТ ОДНО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Чтобы понять такое предназначение любви и, следовательно, утвердить ее как постоянную новизну в мысли — как говорит поэт Альберто Каэйро, «лю-бить значит мыслить», — необходимо вернуться к разъединению. Сказать, что оно тотально, что нет нейтрального наблюдателя или третьей позиции, значит сказать, что две позиции не могут быть сосчитаны за две. На основе чего мог бы быть сделан такой подсчет? Двое презентированы как таковые только в трех, они презентированы как элемент трех.

Необходимо тщательно различать любовь — и пару, чету. Пара — это то, что из любви видимо для третьего. Таким образом, два сосчитаны исходя из ситуации, где наличествуют трое. Но третий, о котором идет речь, кем бы он ни был, не представляет собой отдельную, третью позицию. Следовательно, двое, которых считает третий, являются какими угодно, неразличимыми двумя, полностью внешними Двоице разъединения. Феноменальная види-мость пары, подчиненная внешнему закону счета, ничего не говорит о любви.

Пара именует не любовь, но статус (и даже Государство[11]) любви. Не презен-тация любви, но репрезентация. Двое, сосчитанные с точки зрения трех, не существуют для любви. Для любви нет трех, а Двоица в ней пребывает изъя-той из любого счета.

Поскольку трех нет, необходимо модифицировать формулировку тезиса 1, ибо точнее будет сказать, что

 

1бис. Дана одна позиция и дана другая позиция.

Даны «одно» и «одно», не образующие два, единичность каждого «одного» при этом неотличима, хотя они тотально разъединены, от единичности дру-гого. В частности, никакая одиночная позиция не включает в себя опыт дру-гого, иначе это было бы интериоризацией двух.

Этот момент всегда ставил в тупик феноменологические подходы к любви: если любовь есть «сознание другого как другого», это значит, что другой идентифицируем в сознании как тот же. Иначе как помыслить, что созна-ние — которое является местом идентификации себя как того-же-как-себя — может (вос)принять или испытать другого как такового?

У феноменологии тогда лишь два выхода:

—или приглушить инаковость. На моем языке это означает, что она детотализирует разъединение и, по сути, сводит схизму мужчина/женщина к про-стому разделению человеческого, где сексуация как таковая исчезает;

— или же уничтожить тождественное. Это сартровский подход: сознание есть ничто, и у него нет места для самого себя, оно является сознанием себя, нететическим сознанием себя. Но известно, чем для Сартра становится лю-бовь, вынуждаемая этой чистой прозрачностью: безвыходным колебанием между садизмом (заставить другого быть объектом-собой) и мазохизмом (за-ставить себя быть объектом-собой для другого). Что означает, что Двоица яв-ляется лишь махинациями Одного.

Чтобы одновременно удержать и разъединение и то, что существует ис-тина разъединения, необходимо исходить не из сознания любящего, но из любви как процесса.

Скажем тогда, что любовь является именно свершением Двоицы как та-ковой, сценой Двоицы.

Но внимание: сцена Двоицы не является бытием Двоицы, которое пред-полагает трех. Сцена Двоицы является работой, процессом. Она существует лишь как траектория в ситуации, при условии гипотезы, что в ней имеется нечто от Двоицы. Двоица — это гипотетический оператор, оператор алеатор- ных запросов для той или иной траектории.

Свершение гипотезы о Двоице изначально событийно. Событие — это слу-чайное пополнение ситуации, которое мы называем встречей. Разумеется, со-бытие-встреча существует лишь в форме своего затмения и исчезновения. Оно удерживается лишь через именование, и это именование представляет собой декларацию, признание в любви. Декларирующее имя извлекается из пустоты места, в котором встреча заимствует минимум бытия для его пополнения.

Что за пустота выставляется через признание в любви? Это безотчетная пустота разъединения. Признание в любви запускает в оборот ситуации во-кабулу, извлеченную из нулевого интервала, который разделяет позиции мужчины и женщины. «Я тебя люблю» сцепляет два местоимения, «я» и «ты», несоединимые с точки зрения разъединения. Признание номинально фиксирует встречу, бытием которой является пустота разъединения. Осу-ществляющаяся в любви Двоица является подлинным именем разъединен-ного, схваченного в его разъединении.

Любовь — это нескончаемая верность первичному именованию. Она являет-ся материальной процедурой, которая переоценивает тотальность опыта, обо-зревает всю ситуацию — фрагмент за фрагментом, исходя из того, соединимы или нет эти фрагменты с номинальным предположением о наличии Двоицы.

Есть числовая схема, свойственная любовной процедуре. Эта схема гласит, что Двоица расщепляет Единое и испытывает бесконечность ситуации. Одно, Два, Бесконечность — такова нумеричность любовной процедуры. Она струк-турирует становление родовой истины. Истины чего? Истины ситуации, по-скольку в ней существуют две разъединенные позиции. Любовь — не что иное, как серия испытывающих запросов о разъединении, о Двоице, которая в рет-роактивном действии встречи удостоверяется как всегда представлявшая со-бой один из законов ситуации.

Если в ситуации разъединения свершается хотя бы одна истина, тогда ста-новится ясно, что всякая истина адресована всем и что она гарантирует един-ство проявлений и следствий функции человечества Н(х). Ибо тогда заново установлено, что есть только одна ситуация, та, в которой схватывается ис-тина. Одна ситуация, не две. Ситуация, в которой разъединение является не формой бытия, но законом. И все без исключения истины являются истинами этой ситуации.

Любовь есть место, работа которого в том, что разъединение не разделяет ситуацию в ее бытии. Или что разъединение является лишь законом, а не суб-станциальным разграничением. Это научная сторона любовной процедуры.

Любовь раскалывает Единое по линии Двоицы. И только исходя из этого, может быть помыслено, что, хотя ситуация и прорабатывается разъедине-нием, она такова, что в ней имеется что-то из Единого и что именно этим Еди-ным-множественным удостоверяется любая истина.

В нашем мире любовь является хранителем универсальности истинного. Она высвечивает его возможность, поскольку производит истину разделения.

Но какой ценой?

 

7. ЛЮБОВЬ И ЖЕЛАНИЕ

Двоица в качестве постсобытийной гипотезы должна быть отмечена матери-ально. У ее имени должны быть прямые референты. Этими референтами, как всем известно, являются тела, тела, отмеченные сексуацией. Отличительный признак, который несут тела, вписывает Двоицу в регистр своих имен. Сек-суальное связанно с любовной процедурой как приходом Двоицы в двух точ-ках: имени пустоты (признания в любви) и материального диспозитива, ограниченного телами. Извлеченное из пустоты разъединения имя и поме-ченные различием тела образуют оператор любви.

Вопрос о том, как тела входят в любовь, должен быть тщательно рассмот-рен, поскольку он затрагивает неизбежную развязанность между любовью и желанием.

Желание находится в плену у своей причины, которая не является самим телом, еще меньше «другим» как субъектом; причина — это объект, чьим носителем является тело, объект, перед которым субъект, оказавшись в фантазматической рамке, приходит к собственному исчезновению. Разумеется, любовь участвует в процессии желания, но для любви нет объекта желания как причины[12]. Таким образом, любовь, помечающая материальность тел ги-потезой Двоицы, которую она активирует, не может ни избежать объекта- причины желания, ни подчиниться его приказам. Ибо любовь имеет дело с телами со стороны разъединяющего именования, тогда как желание соотно-сится с ними как с основанием бытия расщепленного субъекта.

Поэтому любовь всегда оказывается в замешательстве, если не перед сек-суальностью, то, по крайней мере, перед блуждающим в ее поле объектом. Любовь проходит через желание, как верблюд через игольное ушко. Любовь вынуждена пройти через него, но лишь затем, чтобы жизнь тел удержала ма-териальную отметку разъединения, внутреннюю пустоту которой воплотило признание в любви.

Скажем, что любовь и желание имеют дело не с одним и тем же телом, хотя это тело, в сущности, «одно и то же».

В ночи тел любовь стремится, следуя разъединению, расширить всегда частичный характер объекта желания. Она стремится преодолеть ограниче-ние, нарциссическую опору и установить (что она может сделать, лишь бу-дучи изначально ограниченной объектом), что данное тело-субъект принад-лежит генеалогии события и что до того, как проявится блеск объекта желания, это тело было сверхштатной эмблемой грядущей истины, что это тело — встречено.

Только в любви перед телами стоит задача засвидетельствовать Двоицу. Тело желания — это состав преступления, преступления со стороны «я». Оно пытается заручиться поддержкой Единого в форме объекта. Лишь любовь отмечает Двоицу через определенное освобождение от объекта, которое предполагает соответствующую захваченность им.

Именно в точке желания любовь впервые раскалывает Единое, чтобы свершилась гипотеза Двоицы.

Хотя здесь есть какая-то насмешка — поскольку это тема Святых Отцов Церкви — необходимо принять то, что отличительные половые признаки сви-детельствуют о разъединении лишь при условии признания в любви. Без этого условия Двоицы нет и отмеченность полом целиком находится в разъединении, без возможности быть удостоверенной. Скажем чуть жестче: любое обнажающее раскрытие тел вне связи с любовью является в строгом смысле мастурбационным; оно имеет смысл лишь изнутри одной позиции. Это никакое не осуждение, а лишь простое разграничение, поскольку «сек-суальная» мастурбационная активность является вполне разумной со сто-роны каждой из разъединенных позиций. Но в этой активности нет ничего общего с той ситуацией, когда переходят — но можно ли здесь «перейти»? — от одной позиции к другой.

Только любовь предъявляет сексуальное как фигуру Двоицы. Следова-тельно, она является местом, где утверждается, что наличествуют два сексуированных тела, а не одно. Любовное раскрытие тел является доказательством того, что за уникальным именем пустоты, разверзающейся в промежутке разъединения, происходит разметка самого этого разъединения. Это и есть процедура верности, которая основывается на факте радикального разъеди-нения (дизъюнкции).

Но сексуированное удостоверение разъединения в постсобытийном имени его пустоты не отменяет разъединение. Дело лишь в том, чтобы произвести из него истину. Следовательно, действительно верно, что не существует сек-суальных отношений, ибо любовь основывает Двоицу, а не соотношение Од-них в Двоице. Два тела не презентируют Двоицу — тогда понадобился бы бес-полый третий, — они лишь отмечают Двоицу.

 

8. ЕДИНСТВО ЛЮБОВНОЙ ИСТИНЫ, СЕКСУИРОВАННЫЙ КОНФЛИКТ ЗНАНИЙ

Это очень тонкий момент. Необходимо понять, что любовь под эмблемой Двоицы производит истину из разъединения, но она производит истину из-нутри неотменимого принципа разъединения.

Не присутствуя, Двоица действует в ситуации как связка из имени и телес-ной отметки. Она служит для исчисления ситуации через трудоемкие запро-сы, включая запросы о своем сообщнике, который является также помехой: желании. Сексуальность, но также и совместное проживание, представлен-ность в обществе, выходы в свет, разговоры, работа, путешествия, ссоры, дети — все это представляет собой материальность процедуры, ее истинност-ную траекторию в ситуации. Но эти операции не объединяют партнеров. Двоица действует разъединенно. Будет наличествовать лишь одна любовная истина ситуации, но процедура этого единства движется внутри разъедине-ния, истину которого она производит.

Эффекты этого напряжения можно наблюдать на двух уровнях:

1)    В любовной процедуре наличествуют функции, соединения которых по-новому определяют позиции.

2)    То, что единая истина дозволяет в будущем предвосхищать относи-тельно знания, является сексуированным. Иначе говоря, отдаленные от ис-тины, позиции возвращаются к знанию.

По первому пункту я позволю себе отослать читателя к тексту (послед-нему в этой книге), опирающемуся на творчество Самюэля Беккета, под на-званием «Письмо родового»[13]. Там я показываю, что, по Беккету (я возвра-щаюсь к тому, что в романной прозе функционирует как мысль о любви как мысли), становление любовной процедуры задействует:

— функцию блуждания, алеа, случайностного путешествия по ситуации, которое обеспечивает артикуляцию Двоицы вкупе с бесконечностью. Эта функция выставляет гипотезу о Двоице к бесконечной презентации мира;

—функцию неподвижности, которая хранит и удерживает первоначальное именование и гарантирует, что имя события-встречи не исчезнет вместе с са-мим событием;

— функцию императива: всегда продолжать, даже в разлуке. Поддержи-вать само отсутствие как способ продолжения;

— функцию нарратива, которая последовательно записывает в виде не-кого архива становление-истиной блуждания.

Итак, можно установить, что разъединение заново вписывает себя в таб-лицу функций. «Мужчина» тогда будет аксиоматически определен как лю-бовная позиция, соединяющая императив и неподвижность, тогда как «жен-щина» соединяет блуждание и нарратив. Не страшно, что эти аксиомы могут совпасть с поверхностными (или весьма ценными) общими местами: «муж-чина» — это тот (или та), кто ничего не делает, я имею в виду ничего явного для и во имя любви, поскольку он полагает, что то, что сработало один раз, вполне может работать и дальше без переаттестации. «Женщина» — это та (или тот), кто отправляет любовь в путешествие и желает, чтобы любовная речь повторялась и обновлялась. Или в лексике конфликта: «мужчина» нем и жесток; «женщина» болтлива и требовательна. Это эмпирическая материя для труда любовных запросов об истине.

Второй пункт самый сложный.

В первую очередь я отвергаю то, что в любви каждый пол может узнать что-либо о другом поле. Я в это нисколько не верю. Любовь — это запрашива-ние о мире с точки зрения Двоицы, она никоим образом не является запросом одного из термов Двоицы о другом. Есть реальное разъединения, заключаю-щееся в том, что как раз никакой субъект не может занимать в одно и то же время и в одном и том же отношении обе позиции. Это невозможное, которое лежит в основе самой любви. Оно управляет вопросом о любви как месте зна-ния: что, с точки зрения любви, может быть познано?

Необходимо тщательно различать знание и истину. Любовь производит истину ситуации, в которой разъединение является законом. Эту истину она конструирует до бесконечности. Значит, истина никогда полностью не пре- зентирована. Любым знанием, связанным с этой истиной, можно располагать как предвосхищением: если эта незавершимая истина будет иметь место, ка-кие суждения тогда будут пусть не истинными, но достоверными? Такова об-щая форма знания, обусловленного родовой процедурой или процедурой истины. Из технических соображений я назвал ее вынуждением[14]. Можно вы-нудить знание через гипотезу об имении-места истины, которая осуществ-ляется. В случае любви осуществление истины обращено на разъединение. Каждый может вынудить знание о сексуированном разъединении исходя из любви, при гипотезе о том, что она имела место.

Но вынуждение осуществляется внутри ситуации, где действует любовь. Если истина одна, тогда вынуждение, а значит, и знание подчинены разъеди-нению позиций. То, что исходя из любви знает «мужчина», и то, что знает «женщина», остается разъединенным. Иначе говоря: достоверные суждения о Двоице исходя из ее событийного открытия не могут совпадать. В част-ности, знания о поле сами остаются непоправимо сексуированными. Оба пола не то чтобы не знали о себе, но они достоверно знают о себе разъединен-ным образом.

Любовь является сценой, где осуществляется единая истина о сексуированных позициях, проходящая через непримиримый конфликт знаний.

Дело в том, что истина находится в точке не-знаемого. Знания являются достоверными и антиципирующими, но при этом разъединенными. Это разъ-единение формально представимо внутри инстанции Двоицы. Позиция «мужчины» утверждает расколотое в Двоице — то между-двумя, где нахо-дится пустота разъединения. Позиция «женщины» утверждает, что Двоица длится в блуждании. Я как-то предложил следующую формулу: знание муж-чины направляет свои суждения на ничто Двоицы. Знание женщины — ни на что, кроме самой Двоицы. Можно также сказать, что сексуация знаний в любви разъединяет:

1)   достоверное мужское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, но никоим образом не одним»;

2)   не менее достоверное женское высказывание: «Истинным будет то, что мы были двумя, и иначе нас не было».

Женское высказывание направлено на само бытие. Таково ее предназначе-ние — онтологическое — в любви. Мужское высказывание направлено на из-менение числа, мучительное взламывание Единого гипотезой о Двоице. Оно сущностно логично.

Конфликт знаний в любви демонстрирует, что Единое какой-либо ис-тины всегда предъявляется одновременно логически и онтологически. Это отсылает нас к Книге гамма «Метафизики» Аристотеля — и к прекрас-ному комментарию к этой книге, озаглавленному «Решение смысла», не-давно появившемуся в издательстве «Врэн». Загадкой в этом тексте Арис-тотеля является переход между онтологической позицией науки о бытии- как-бытии и решающей позицией принципа тождества — чисто логиче-ского принципа. Этот переход переходим не более, чем переход от позиции мужчины к позиции женщины. Авторы комментария показывают, что Ари-стотель «вынужденно» впадает в опосредующий стиль — в опровержение софистов. Между онтологической и логической позициями есть лишь по-средничество опровержения. Таким образом, каждая из позиций, вовле-ченных в любовь, может войти в контакт с другой лишь как с некой софисти-кой, которую необходимо опровергнуть. Кому не знакома утомительная жестокость этих опровержений, в конце концов сводящихся к прискорбной фразе «ты меня не понимаешь»? Можно было бы сказать, что это раздра-женная разновидность признания в любви. Кто действительно любит, тот плохо понимает.

Я не могу считать случайностью, что комментарий к Аристотелю, который я здесь использую для моих собственных целей, написан женщиной и муж-чиной, Барбарой Кассэн и Мишелем Нарси.

 

9. ЖЕНСКАЯ ПОЗИЦИЯ И ЧЕЛОВЕЧЕСТВО

Здесь можно было бы закончить. Но я добавлю постскриптум, который вер-нет меня к тому, с чего я начал.

Существование любви ретроактивно проявляет то, что в разъединении по-зиция женщины является единственным носителем связи между любовью и человечеством, — человечеством, понимаемым, как это делаю я, в качестве функции Н(х), которая образует узел, вовлекающий истинностные про-цедуры, то есть науку, политику, искусство и любовь.

Скажут: еще одно общее место, гласящее, что «женщина» не может не ду-мать о любви, «женщина» — это бытие к любви.

Смело пересечем общее место.

Установим аксиоматически, что позиция женщины такова, что в случае изъятия из любви она оказывается затронутой бесчеловечностью. Иначе го-воря, функция Н(х) обладает значимостью, лишь поскольку существует ро-довая любовная процедура.

Эта аксиома означает, что для данной позиции предписание человечест-ва может иметь значение лишь тогда, когда удостоверено существование любви.

Мимоходом заметим, что такое удостоверение не обязательно принимает форму любовного опыта. Можно быть «захваченным» существованием ис-тинностной процедуры иным путем, нежели ее испытывание. Здесь опять- таки необходимо остерегаться любого психологизма: важно не сознание любви, но наличие для терма х доказательства ее существования.

Есть терм х — ноуменальная виртуальность человеческого, каким бы ни был ее эмпирический пол, — активирующий функцию человечества лишь при условии такого доказательства, и мы утверждаем, что этот терм — жен-щина. Таким образом, «женщина» — это та (или тот), для кого изъятие из любви обесценивает Н(х) в его других разновидностях — в науке, политике и любви. A contrario, существование любви виртуально развертывает Н(х) во всех его типах, и в первую очередь в наиболее связанных или пересекаю-щихся. Что, возможно, проясняет — если принять, что именно о «феминизи-рованном» терме х речь идет в письме романисток, — почему женщины до-стигли совершенства в романе.

Для позиции мужчины дело обстоит по-другому: каждый тип процедуры сам обеспечивает значимость функции Н(х), без учета других типов.

Таким образом, я пытаюсь последовательно дать определение словам «мужчина» и «женщина» исходя из точки, в которой любовь надрезает связку четырех типов истинностных процедур. Иначе говоря, будучи соотнесенным с функцией человечества, половое различие может быть помыслено лишь в осуществлении любви как различающего критерия.

Но разве может быть иначе, если любовь, одна любовь производит истину из разъединения? Желание не может обосновать мысль о Двоице, поскольку оно захвачено засвидетельствованием бытия-Одним, которое предписыва-ется объектом.

Можно также сказать, что желание, какой бы ни была сексуация, является гомосексуальным, тогда как любовь, даже между геями, является принципи-ально гетеросексуальной.

Проход любви через желание, о чьей проблематичной диалектике я гово-рил выше, может быть высказан так: заставить гетеросексуальное любви пройти через гомосексуальное желания.

В конечном счете, оставив за скобками пол тех, кого любовная встреча на-значает к истине, лишь внутри поля любви даны «женщина» и «мужчина».

Но вернемся к человечеству. Если принять, что Н является виртуальной композицией четырех типов истин, можно утверждать, что для женской позиции любовь связывает все четыре типа и что лишь при условии люб-ви человечество, Н, существует в качестве общей конфигурации. Тогда как для позиции мужчины каждый тип метафоризирует другие типы, и эта ме-тафора равняется утверждению имманентного присутствия в каждом типе человечества Н.

Тогда перед нами две следующие схемы[15].

Из этих схем ясно, что женская репрезентация человечества является од-новременно обусловленной и связанной, что обеспечивает более полное вос-приятие — и, в некоторых случаях, более короткий путь к бесчеловечности. В то же время мужская репрезентация является одновременно символиче-ской и разделяющей, что может привести к безразличию, но обеспечивает большую способность к заключениям.

Идет ли речь об ограничительной концепции женского? Не сводится ли это общее место, пускай и более утонченное, к схеме господства, гласящей в общем и целом, что доступ к символическому и универсальному более непо-средственен для мужчины? Что этот доступ менее зависим от встречи?

Можно возразить, что встреча есть всегда и везде: любая родовая про-цедура является постсобытийной.

Но не это является принципиальным. Принципиально то, что любовь, как я уже сказал, является гарантом универсального, поскольку только она вы-свечивает разъединение в качестве простого закона единой ситуации. То, что значение функции Н(х) для женской позиции зависит от существования любви, может быть высказано и так: женская позиция требует для Н(х) га-рантий универсальности. Лишь при таком условии она связывает составляю-щие Н. Позиция женщины в ее уникальном отношении к любви опирается на ясность формулы «для любого х, Н(х), какими бы ни были эффекты разъединения или разъединений (поскольку сексуальное разъединение, воз-можно, не является единственным)».

Здесь я совершаю дополнительный шаг по отношению к лакановским формулам сексуации. Очень схематично: Лакан исходит из фаллической функции Ф(х)[16]. Он назначает универсальный квантор для позиции муж-чины (для-всех-мужчин) и определяет позицию женщины через комбинацию экзистенциального квантора и отрицания, что приводит к утверждению, что женщина — это не-все и не-вся (pas—toute).

Во многих отношениях это классическая позиция. Когда Гегель говорил, что женщина — это ирония сообщества, он указывал именно на такой эффект экзистенциальной межи: женщина подрывает целое, которое мужчины от-чаянно пытаются упрочить.

Но это происходит строго внутри поля действия функции Ф(х). Наиболее очевидный вывод из того, что я здесь сказал, заключается в том, что функция человечества Н(х) не совпадает с функцией Ф(х).

В отношении функции Н(х) именно позиция женщины поддерживает универсальную всеобщность, а позиция мужчины метафорически диссеми- нирует виртуальности единой композиции Н.

Любовь является тем, что, отделяя Н(х) от Ф(х), возвращает женщинам — на всей протяженности истинностных процедур — универсальный квантор.

Пер. с франц. Сергея Ермакова

 

_________________________________

 

* Qu’est-ce que l’amour? — Глава из книги: Badiou A. Conditions. ї Editions du Seuil, 1992.

1) Этот текст представляет собой переработанную версию до-клада, прочитанного в рамках коллоквиума «Работа знания и половое различие» (1990). Коллоквиум проходил в Меж-дународном коллеже философии и был организован Женевьевой Фрэс, Моникой Давид-Менар и Мишелем Тором. Мой доклад был озаглавлен «Любовь — место сексуированного знания?», он был опубликован вместе с другими докла-дами коллоквиума в издательстве «L‘Harmattan» (1991).

2) Сексуация, по определению Ж. Лакана, в отличие от био-логической сексуальности, обозначает способ, каким субъ-ект вписан в сексуальное различие. — Примеч. ред.

3) Подробнее о бадьюанской концепции противостоянии со-фиста и философа см.: Бадью А. Манифест философии. СПб.: Machina, 2003. С. 63—65.

4) ETEQog — иной, другой (гр.). Здесь «гетерос» не имеет ни-какого отношения к гетеросексуальности, поскольку, со-гласно Бадью (см. ниже), именно любовь и может ее за-свидетельствовать. — Примеч. перев.

5) Подробнее об этом см. статью Л. Кьезы в этом номере «НЛО».

6) Бадью противопоставляет здесь глаголы suppleer и sup— plementer, компенсацию-восполнение (нехватки) и сверх-штатную надбавку. По Бадью, событие никогда не является ответом на ту или иную нехватку внутри ситуации, любая ситуация при взгляде на нее изнутри — полна и не нужда-ется в событии. И лишь после сверхштатного события, зад-ним числом, становится очевидной «центральная пустота», которая подшивает ситуацию к ее бытию. В общем и целом, это вполне хайдеггеровская мысль: ведь и бытие в повсе-дневности является чем-то излишним для Dasein, которое может довольствоваться одними сущими. — Примеч. перев.

7) Ситуация — это «какое-либо положение вещей, произ-вольно предъявленная множественность» (Бадью А. Ма-нифест философии. С. 17) или «любая предъявленная кон-систентная множественность, то есть: множество и режим счета-за-одно, структура». См.: Badiou A. L’etre et l’evene- ment. Paris: Seuil, 1988. Р. 557.

8) «Презентация — первичное слово метаонтологии (или фи-лософии). Презентация — это бытие-множественным в его действительном развертывании. «Презентация» полностью соответствует «неконсистентному множеству»». См.: Badiou A. L‘etre et l‘evenement. P. 555. Презентация должна тщательно отличаться от присутствия (Ibid. P. 35). Мы пе-редаем presentation как презентацию, а глагол presenter в большинстве случаев как презентировать. — Примеч. перев.

9) Верность (процедура верности) — базовая операция бадьюанского субъекта — имеет очень простую логическую структуру: это случайностная траектория запросов (enquetes) субъекта о том, что может быть присоединено из ситуации к имени события. Например, в случае научной ситуации, о том, какие уже существующие ресурсы могут быть задействованы для развития новой революционной теории или интуиции и т.д. Субъект состоит из всех эле-ментов ситуации, запрошенных позитивно, то есть из всех элементов, присоединенных им к имени события. Таким образом, верность — это одновременно и верность собы-тию, и верность себе как субъекту — если субъект прекра-щает запрашивать ситуацию, он исчезает. — Примеч. перев.

10) «Les deux sexes mourront chacun de leur cote» — строчка из поэмы Альфреда де Виньи «Гнев Самсона» («La colere de Samson»,1839). Ср. с переводом Д. Проткина «Два пола встретят смерть, хотя и будут рядом». — Примеч. перев.

11) Бадью, начиная с «Бытия и события», часто пользуется тем, что во французском языке слово etat означает как «со-стояние, статус», так и «государство». Etat у Бадью — это «счет счета», «метаструктура», то, что накладывается на исходную ситуацию-множество (например, в случае с по-литикой — на общество), пересчитывая ее таким образом, что из ситуации исключаются все неконсистентные эле-менты и гарантируется, что ситуация не встретится с собственной «блуждающей пустотой», которая, однако, и является собственным бытием ситуации. Если изначаль-ный счет-за-одно — это презентация ситуации, то etat — это репрезентация. См.: Badiou A. L‘etre et l‘evenement. P. 109— 117, 542. — Примеч. перев.

12) Подробнее об этом см. статью Л. Кьезы. — Примеч. ред.

13) Badiou A. Conditions. P. 329—366.

14) О вынуждении см., во-первых, предисловие к данной книге Франсуа Валя (Badiou A. Conditions. P. 7—54), наш текст «Истина: вынуждение и неименуемое» (Ibid. P. 196—212) и, разумеется, последние размышления в «Бытии и событии».

15) Схемы не приведены на сайте по техническим причинам.

16) Подробнее об этом см.: LacanJ. On Feminine Sexuality, The Limits of Love and Knowledge: Book XX. New York; London: Norton, 1998 (рус. пер. готовится к публикации).

 

Что такое любовь? Отвечает самая модная пара инстаграма

Вы ждете ребенка — это замечательная новость, поздравляю! Как беременность повлияла на вас обоих? 

Маурисио: Да, это так! Спасибо, мы все еще потрясены этой невероятной новостью и очень благодарны за все поздравления, которые мы получили от наших друзей, семьи и подписчиков. Думаю, это было самое подходящее время для нас. Текущая ситуация во всем мире заставила нас отказаться от беспокойного образа жизни и вечных путешествий повсюду. Я не знаю, как все изменится, когда появится ребенок, но не думаю, что обязательно произойдут кардинальные перемены. Конечно, наша жизнь в некотором роде не будет прежней, но я верю, что ребенок сможет адаптироваться к нашему распорядку. Все дело в разрешении мелких нюансов.

Оля: Спасибо! Это все еще кажется таким сюрреалистичным, и я до сих пор не могу поверить, что скоро мы станем родителями. Лично я чувствую большую ​​любовь и очень взволнована новым путешествием. Иметь рядом Маурисио и его поддержку — лучшее, что я могла бы себе пожелать.

Instagram content

This content can also be viewed on the site it originates from.

Считаете ли вы, что современная семья должна отличаться от той модели, которая существовала у наших родителей? 

Маурисио: Сейчас, конечно, дела обстоят иначе, чем во времена наших родителей, но я бы сказал, что основы остаются прежними. Каждая семья уникальна, и у нее свои правила. Теперь у нас другое видение и понимание мира, и это означает, что наше воспитание, вероятно, во многих аспектах будет отличаться. Но одно точно останется неизменным. Я из интернациональной семьи с ирландскими и испанскими корнями, поэтому моя семья позаботилась о том, чтобы мы говорили на разных языках. Когда я рос, дома мы общались на испанском и английском, а позже я начал учить и немецкий. Я хочу, чтобы так было и с нашим ребенком — чтобы он впитал в себя ирландскую, испанскую, немецкую и русскую культуру. Нам еще только предстоит выяснить, как мы это сделаем, так что поживем — увидим.

Что такое любовь? • Arzamas

Расшифровка

Любовь сегодня является одной из главных ценностей человеческой жизни, куль­туры, она в центре наших общественных проблем. Наряду с публичным успехом или, скажем, богатством, к которому мы тоже стре­мимся, любовь, как считается, наполняет смыслом личную жизнь человека. Любви ищут, от не­удо­вле­т­воренной любви страдают, любовь подвергают испытаниям и так далее. Причем у этого феномена есть выраженный гендер­ный перекос. Любовь (осо­бенно в патриархальных, традиционалистских обществах) видится как сфе­ра самоутверждения женщин. И часто для самих женщин любовь — это такая форма самореализа­ции, особенно там, где для них затруднены публич­ные каналы самоутверждения. И, соответственно, такой важнейший институт, как семья, как считается, держится на любви как на та­кой аффективной базе. Соответ­ственно, поскольку она аффективная, она рождает и напряжение, ведь любовь — это непростая страсть, непростая эмоция.

Надо сказать, что современный феми­низм, с одной стороны, пытается преодо­леть эту привязку гендера к любви; первые волны феминизма старались мини­мизировать эти разговоры, перевести сферу самоутвер­ждения женщин в пуб­личную плос­кость. Сегодня многие феминисты задумываются о том, как пере­осмыс­лить любовь, как сделать ее более свободной, как сделать роль женщины в ней более активной, но тем не ме­нее сохранить ее как важнейшую для жен­щины ценность.

Это такое введение со стороны нашей повседневной жизни, со стороны социо­логии. Из него уже ясно, что под любовью мы понимаем не половой акт, упаси господи, или даже сожительство двух и более людей, но понимаем некий нема­те­риальный аффективный довесок, в котором никогда нельзя быть до кон­­ца уверенным. Поэтому жизнь в любви (как в нашем обществе, так, в общем-то, и в обществах прошлого) — это всегда вопросы «Люблю ли я?», «Любят ли меня?». Здесь никогда нет уверенности.

Почему так? Согласитесь, что в этой нашей системе ценностей частной жизни, в ее сосредоточенности на вот этом ускользающем аффекте любви есть как ми­нимум что-то странное. И это странное сделало любовь ключевым фило­соф­ским и теологиче­ским понятием западной интеллекту­альной истории. В прин­ципе, почти все философы в этой истории соглашались, что любовь есть похвальное, даже обычно вполне разумное стремление к добру, симпатия к другому человеку, влечение вообще к какой-то обще­ственной жизни. Но почему все-таки для нас так важно избирательное стремление к одному индивиду и мы это стремление называем любовью? Ну хорошо, может быть, не к одному, может быть, к нескольким. Как пра­вило, у каждого из нас неско­лько таких индивидов в течение жизни, но тем не менее это чувство избира­тельно. В любви есть вот это индивидуальное начало, и оно тоже нуждается в некото­ром объяснении. Если симпатия к дру­гим людям — это однозначно что-то хорошее, то, как мы увидим, стремле­ние к одному человеку может быть, наоборот, разрушительным для всего остального.

Симпатия — это прекрасно, но зачем обязательно испытывать страсть? Зачем стулья ломать? И, более того, почему для этой ломки стульев выбрана прежде всего половая страсть? Почему в нашей цивилизации так проблематично и так сверхценно удовлетворение этой, конечно, очень важной, но лишь одной из физио­логи­­ческих наших потреб­ностей?

Эти вопросы, я думаю, себе задавал каждый, и, чтобы на них ответить, я вас приглашаю обратиться к интеллек­ту­альной истории, к философии и с этой точки зрения разобраться, почему же любовь стала таким центром, важным для нашей культуры.

Вообще, термин «любовь» — не един­ственное слово для обозначения самого феномена, о котором мы говорим. Это понятие на редкость богато всякими синонимами, которые его обозначают. Я бы сказал, тут десятки близких между собой слов, которые относятся к любви. В нашем языке — «любовь», «симпа­тия», «дружба», «страсть». У древ­них греков, с которых, в общем-то, начина­ется наша системная интеллектуальная история, тоже было много слов, но прежде всего они различали «эрос» и «филию». Слово «эрос» означает, как можно догадаться, прежде всего половую любовь, но как раз не обяза­тельно избирательную. Стихия эроса охватывает, в общем-то, всех. Мы знаем о боге Дионисе и о дионисий­ских празднествах. Собственно, богиня эроса — это Афродита, ей тоже были посвящены различные мистические культы. Эрос был очень важен для древних греков. Но, кроме того, у них было слово «филия», которое тоже нам хорошо знакомо, но входит в разные слова типа «филоло­гия», «философия», то есть, как ни странно, связано с наукой или с хобби (например, «фила­телия»). Но есть, скажем, и зоофилия, то есть половой аспект снова возникает. Но по-гречески «филия» — это все-таки было что-то не такое фундаментальное, тяжелое, как эрос, это более спокой­ное чувство, которое связывало людей. И было еще одно слово, которое потом приобретает значи­мость, — это слово «агапэ», которое означает, грубо говоря, более духовное, душевное отношение к другому человеку, иногда даже покло­нение вышестоя­щему.

Наш русский корень «люб» отсылает к похвале, к словесной формуле приня­тия, то есть прежде всего ты говоришь: «Я тебя люблю». Вокруг этих слов вер­тится, собственно, сам феномен, и в языке это очень видно. Не только в русском: в немецком тот же самый корень. И в то же время в использо­вании этого слова есть элемент воли. Любовь — это то, что ты выбрал. Здесь есть момент произ­вола, отсюда слово «любой». Любой — это тот, кого мы произвольно любим, предпочитаем, и, в принципе, могли бы любить кого-то другого. Вот этот мо­мент выбора, избирательности — он в рус­ском слове «любовь» есть, в отличие от некоторых других языков. Шире говоря, в нем не только похвала или покло­нение богам, но и свобода, некоторая бурная стихия, которая не призвана отчиты­ваться нам же о своих выборах, а превос­ходит свои случайные объекты. То есть, поскольку любовь выбирает любого, в общем-то, понятно, что любовь важнее, чем тот, кого мы вы­брали. Это, как мы знаем по опыту, часто действительно так.

Любовь — это с самого начала, конечно, страсть, аффект, passio, то есть пас­сивное переживание. Сама ценность вообще какой-либо страсти далеко не бес­спорна. И были в истории периоды рационализма, когда любая страсть стави­лась под вопрос как что-то, что мешает нашему разуму и свободной воле. Это и стоицизм, например, в Древней Греции; в XVII ве­ке — это классицизм (напри­мер, известная французская драма — Расина, Корнеля, где речь идет, в част­ности, об обуздании чувств). Это немецкая ситуация времен Канта или извест­ное всем викторианство XIX века. То есть вообще довольно часто люди не толь­ко любовь, но и всю излишне сильную эмоциональную жизнь стараются миними­зировать. Но это довольно сложно сделать. И при этом как раз любовь в ее очищенном, более возвышенном виде даже в эти периоды была более-менее приемлемой.

И далеко не во все периоды западная культура была столь пуританской. В начале истории философии древне­греческий философ Платон, основатель философии как дисциплины, просла­вился своим учением о сверхчувствен­ных, внечувственных истинах, о бессмертной душе, о морали, которая должна быть для человека его внутрен­ней сущностью. Поэтому в вульгарной мифологии возникло представление о некой платонической, якобы не фи­зио­­логической любви. Все слышали, наверное: «платоническая любовь». Но этот термин никакого отношения к учению Платона как раз не имеет. Потому что Платон очень много в своих «Диалогах» пишет как раз о телесной любви, половой. Не говоря уж о том, что эта практика была вообще достаточно обще­принятой. Школа Сократа и потом Платона была во многом построена на гомосексуаль­ной эротике. Конечно, сама по себе эротика была недостаточна и даже мешала постижению научной истины. Однако Платон говорит, что в какой-то момент любовь, страсть все равно необходима для того, чтобы воспарить к возвышен­ным истинам. Так, напри­мер, в диалоге Платона «Федр» Сократ и его совре­мен­­ник, крупный ритор Лисий, соревнуются в похвалах Эросу. И оказыва­ется, что Эрос двояк: один конь Эроса везет нас вниз, в сферу тяжелой материальной любви, нежности к вещам, а другой поднимает ввысь, наоборот, отталкивается от материи и подпрыгивает к небесным ярким, кристальным очертаниям мира как мира форм. Но и то и другое своего рода любовь. Без страсти, без любви, говорит Платон, ты не перейдешь в сферу бесстрастного, в сферу сугубо оче­вид­ного и разумного. В этом есть такой парадокс, то, что мы бы сегодня назвали диалектикой.

В другом диалоге Платона, «Пир», героиня Диотима рассказывает целый миф о том, как людей разделили на две половинки и эти половинки (мужчина и жен­щина, например) стремятся вновь объединиться, отсюда — любовь. То есть любовь — это страсть к восста­новлению единства, которое уже когда-то было. Это дух всеобщего единения. И за этим единением, конеч­но, стоит опять же не только половая любовь (половая любовь в данном случае — это символ), а единое как таковое, единство как метафизический принцип. И это так и останется в западной философии: любовь будет пониматься как страсть к единству. А единство — это один из высших метафизических принципов на протя­жении всей нашей интеллектуальной истории, основной метафизи­ческий принцип научного мышления вообще. Потому что, чтобы что-то по­нять, нужно это прежде всего собрать воедино. При этом любовь не только собирает воедино разрозненные части, вот эти самые половинки, но она и вы­деляет вещь или, скажем, индивида как специфический предмет, делает из про­сто вещи личность. Отсюда ее избира­тельность. Грубо говоря, где един­ство, там всегда есть и одиночество, выделе­ние, выявление. Кажется, что лю­бовь распадается на принцип просто симпа­тии и на принцип избиратель­ности, но на самом деле это две стороны феномена единства.

В чем, если обобщать, у Платона связь между страстью, аффектом, сексуаль­ностью, сексуальным порывом и философским, научным знанием, понима­нием устройства мира? Как они связаны? Притом что вроде бы как раз знание должно быть бесстрастным, должно отвлекаться от материальных движений и влечений. Связь здесь есть, и она заключается в том, что фило­софы назы­вают ученым словом «транс­цен­денция». Трансценденция — это выход за пре­делы чего-либо. Если я сижу, допустим, в кабинете, закрываю дверь, а потом откры­ваю и выхожу — у меня произошла локальная трансцен­ден­ция каби­нета. Ну, это неинтересно, поэтому так это не используется, а интереснее, когда мы трансцендируем, например, вообще нашу конечную жизнь, нашу личную, сугубо индивидуальную перспективу и выходим на что-то безличное, на что-то, что, по идее, в нашей материальной жизни не при­сут­­ст­вует. Вот это трансценденция в сильном смысле слова.

Так вот, в истинных формах вещей, в том, как мир устроен на самом деле, есть нечто принципиально не чело­веческое, нечто, более того, чуждое нам как от­дельным конечным существам, поэтому встреча с истиной пережи­вается нами столь часто как страдание или страсть; по крайней мере, как стра­дание той нашей плотской составляю­щей, которая несовместима с бесконеч­ностью. Поэтому, по Платону, мы и ле­зем из кожи вон, мы загоняем коней, страдаем, чтобы вырваться из страто­сферы наших мелких, локальных устремлений и выпрыгнуть на этот безличный уровень. Другой вопрос — возможно ли это.

Платон рассказывает нам мифы о том, как мы действительно выпрыгиваем из болота и попадаем в другой мир, настоящий, но это все-таки мифы, алле­гории какие-то. Я не уверен, что Платон действительно верил в эти сказки. Но он поставил вот такую задачу — выпрыгивание. Сейчас вроде бы мы разо­блачили сферу фан­тазий, которая была примешана к фи­ло­софии, и вроде бы мы уже не ду­маем, что есть надмирный мир бессмертных сущностей и душ. Может быть, его действительно и нет, однако все выглядит так, как будто бы он есть, вот в чем проблема. И в этом — специфика человеческого состояния: в том, что ничего нематериального нам не надо, но в то же время материаль­ного явно недостаточно. И поэтому, собственно, по крайней мере в платони­че­ской традиции, мы испытываем любовь.

Надо сказать, что Платон вводит еще одно разделение: любовь, которая дви­жется полнотой смысла и присут­ствием любимого или, например, происходит от факта встречи с люби­мым, то есть любовь избытка, любовь полноты, и любовь-нехватка, которая не знает, чего именно она ищет, и не мо­жет поэто­му удовлетвориться чисто материальным обладанием. Последняя приобретает, как мы бы сегодня сказали, несколько истери­ческий характер, и зачастую мы и на­зываем любовью вот эту страсть-нехватку — немножко тщетную, суетли­вую, беспокойную страсть. Но любовь все-таки — это еще и другое, это и ощу­щение полноты, счастья, избытка, который, с другой стороны, некуда деть, то есть он тоже рождает беспокойство, но другого рода.

Итак, любовь в классической платони­ческой версии — это, конечно, символ. Плотская любовь, половая любовь — это символ указанной трансценденции, выхода за пределы. Платон довольству­ется тем, что рисует в качестве этого запредельного бытия или запредельных вещей эйдосы  Эйдосы — бестелесные формы вещей. . Принцип еди­ного как наиболее возвышенный и недостижи­мый принцип. Но здесь заложена вот эта страсть к выходу за свои пределы — я бы сказал, к Другому. Ты транс­цен­ди­руешь себя, выходишь за свои пределы. Куда? Ты выходишь к чему-то или кому-то другому, к инаковому. И, в от­ли­­­чие от Платона, дальше в нашей интеллектуальной истории («дальше» означает, правда, «через несколько веков») именно вот эта идея и ощуще­ние другости выходят на первый план. То есть принцип трансценденции резко усиливается, и тем самым тема любви переходит из философского, метафизи­ческого плана в план религиозный.

Забегая вперед, любовь вообще, конечно, — это центральная теологема Запада и прежде всего христианства. И любовь в христианстве — это прежде всего как раз любовь к иному, к инако­вому, которым является Бог. Это доста­точно понятно, собственно, в Еванге­лиях, это есть уже в иудаизме, из кото­рого христианство выросло, и до сих пор мысль, которая более-менее теологически ориентирована, понимает любовь именно так. В частности, крупный литовско-еврейско-француз­ский философ любви Эммануэль Левинас в наши дни гово­рил о том, что самым важным для человека этическим императивом является уважение и любовь к Другому. Причем мы любим другого как лич­ность рядом с нами, уже эта личность — это что-то другое, чем мы, но через эту личность мы выходим и чувствуем что-то радикально другое. Грубо говоря, Бога. Это современная радикализация иудаистского подхода к божеству, но на самом деле христиан­ство подхватило ее и соединило эту любовь как выпрыгивание к Другому с более античными мотивами любви как единения.

Дело в том, что христианство вообще является религией синтетической. Оно объединило иудаизм в ранней его версии, религию Торы, религию, разви­вав­шуюся как минимум тысячи лет в Иудее, Израиле, и, с другой сторо­ны, как раз античную философию, насле­дующую Платону. Если узко говорить, христиан­ство — это прививка стоицизма к иудаизму. И поэтому, как я уже сказал, здесь объединяются два этих основных понимания любви, которые оба уже присут­ст­вуют у Плато­на. С одной стороны, любовь — это трансценденция, выход за пределы и любовь к Богу как к другому; соответ­ственно, любовь к ближнему как образу этого самого Бога, но в то же время любовь — это принцип симпа­тии и объеди­нения всех людей и вещей. Вслед за книгой Левит Евангелия при­зывают любить ближнего как самого себя, а апостол Павел добавляет, что все-таки Бога надо любить выше и себя, и ближнего, если вдруг кто-то в этом сомневался. Уже в иудейском Второза­конии было сказано: «Ты дол­жен любить Бога всем сердцем, всей душой и со всей силой».

Христианство нагнетает, насыщает вот эту тему любви. Поскольку христиан­ство развивалось первоначально в основ­­ном на греческом языке, то ис­пользо­валась греческая термино­логия, и по-гре­чески христиане выби­рают именно слово «агапэ» как синоним любви. Соответ­ственно, подчерки­ва­ется, что хри­стианская любовь — это совсем не эротика, и половая состав­ляю­щая не при­ветствуется, мягко говоря, в этой религии, она скорее носит с самого начала пуританский, аскетический характер.

Это варьи­руется, естественно, на протя­жении христианской истории, но, грубо говоря, это более аскетическая религия, чем, скажем, иудаизм. Тем не менее агапэ — это все равно любовь.

Христианство — это религия любви в том смысле, что оно основано, во-первых, на нисходящей, снисходя­щей, можно сказать, любви Бога к тому, что он соз­дал, и если говорить о том, что Христос — это Бог и сын Бога, то Христос — это акт любви Бога к людям. Любовь, которая в данном случае также и жалость. Христос жалеет людей, милует их, и в качестве Бога он спускается на землю. И наоборот, естественно: есть экстатическая любовь человека к Богу, особенно к Христу. Через любовь к Богу человек объеди­няется с другими верующими, вообще подсоединяется каким-то образом к космосу.

В Средние века сентиментальный арсенал христианства дополнился еще и куль­­том Мадонны, Богоматери с ее сверхчувственной, но тем не менее жен­ской красотой, с ее материнской любовью к Христу, которая становится как бы дополнением любви Бога Отца к его детям, к тварям. В Богоматери дан как бы более чувственный аспект любви, но в то же время, поскольку это любовь матери к сыну, это любовь чистая, не половая.

Тут важно, что от платоновской экста­тической страсти, от любви-желания мы приходим к любви в таком нисхо­дящем, но в то же время плотском смысле жалости и милости. Интересно, что греки саму любовь, эрос, понимали не со­всем так. Они разводили жалость и любовь. Есть известная формула Достоев­ского о том, что у нас от жало­сти до любви один шаг, — это обще­христианское понимание. У греков было не так: жалость связывалась ими с жанром трагедии. И Платон, и Ари­сто­тель говорят о том, что в траги­ческом театре описывается страсть-жалость. И Платон негодует по этому поводу, ему эта эмоция совсем не нра­вится, в отличие от эмоции любви, а Аристотель, напротив, считает, что жалость — это важная эстетическая страсть, которая позволяет нам очистить наши эмоции и переживать их в беспредметном, более интеллек­туальном смысле.

У Аристотеля есть такой термин — «катарсис», очищение. С его точки зрения, в театре жалость очищает саму себя, мы испытываем жалость, но не к кому-то конкретно, а жалость как таковую. Возникает как бы интел­лектулизированная страсть-жалость, то есть с ней происходит нечто вроде того, что происходит у Платона с любовью. Так вот, христи­анство объединяет эти две страсти, два аффекта, и создает любовь-жалость, которая идет, повторяю, снизу вверх, но одновременно и сверху вниз. Поскольку неясно, кто кого вообще больше жалеет: человек Бога, который умер на кресте, или Бог человека, который вообще смертен и несовершенен.

Мы упомянули Аристотеля — вернемся к хронологии, мы немножко его проскочили, перейдя от Платона сразу к христианству, поскольку христиан­ство выросло, конечно, из платонизма. Но в Древней Греции было много всего другого. Аристотель — непосредствен­ный наследник Платона, тоже один из самых важных и интересных философов всей нашей западной истории. Аристотель развивает мысль Платона о любви, но о любви-эросе он пишет очень мало, это ему не так интересно. Аристотель прежде всего использует слово «филия» — как я упоминал, это тоже тип любви. И до сих пор мы исполь­зуем корень «фило» в значении «любовь». Но любовь-«филия» имеет и вообще в греческом языке, и у Аристотеля прежде всего гражданское значе­ние, поэто­му этот термин у Аристотеля принято переводить как «дружбу». Аристотель пишет в трактате о поли­тике о том, что в городе, в государстве необходима дружба, необходимы сети дружеских связей, которые бы пропи­тывали, пронизывали общество.

Любовь в этом смысле — это всеобщая симпатия, она пронизывает, интегри­рует государство за счет формирования всеобщих неформальных связей. То есть, получается, там, где Платон все-таки говорит о любви к возлюблен­ным (пусть даже их много), Аристотель говорит прежде всего о любви к дру­зьям, которых больше. Можно сказать, что дружба — это такая публичная версия любви, более ослабленная, не такая страстная. Она как раз ближе к пла­то­новскому идеалу интеллек­туальной, не материальной любви, к которой еще, правда, надо воспарить каким-то образом. Как перейти от телес­ной любви к дружбе — это большой вопрос. Вы, наверное, знаете шутку Чехова о том, что если женщина вам друг, то «это» уже произошло. Платон, наверное, с этим согла­сился бы. То есть надо пройти через чувственную стадию. Аристотель перескакивает, он говорит: это не так важно, важна публичная чистая любовь-привязанность, где мы любим человека ради него самого. Он замечает (вполне здраво), что очень часто мы дружим, в общем-то, для наших эгоистических целей, особенно если мы говорим о дружбе как социальном институте. В Рос­сии сегодня дружба тоже очень популярна; наверное, без дружеских связей и сетей российское общество разрушилось бы. В этом смысле Аристотель прав. Но можно критиковать этот институт, говоря о том, что на самом деле мы про­сто дружим с людьми, чтобы получить от них какие-то блага, или мы заклю­чаем с ними подсознательно контракт: вот мы сейчас с тобой выпьем, ты мне нравишься, но за это ты мне окажешь десять услуг, а я тебе потом тоже окажу какие-то другие услуги в рамках моих возможностей. Происходит как бы такой бессознательный расчет. Но имен­но поэтому Аристотель и гово­рит, что все это будет работать только при условии того, что есть искренняя, бескорыстная любовь, привязанность к человеку ради него самого, к человеку как таковому. Здесь есть избиратель­ность: все равно мы не со всеми дру­жим. И Аристотелю даже приписывают такой странный парадоксальный афоризм: «О, друг, друзей не существу­ет». То есть именно потому, что есть все время эти бессознатель­ные расчеты, мы сомневаемся, мы делимся с другом о том, что, может быть, друзей вообще нет, но чтобы поделиться этим, нужен хотя бы один друг, чтобы поговорить. Тем не менее Аристотель считает, что каким-то образом этот институт возмо­жен и на нем держится вообще челове­че­ское общество, по крайней мере государство.

Еще одно наблюдение Аристотеля связано с тем, что, хотя дружба выво­дится им из простого эгоизма, тем не менее есть такой феномен, как «любовь к себе», — он ее называл «филаутия». В ней самой по себе нет ничего плохого, то есть она не может подменить любовь к другому, но себя самого тоже любить необ­хо­­димо. И очень часто любовь к себе и любовь к другу сочетаются, могут не кон­фликтовать друг с другом. Дружба (она же любовь) на самом деле может работать как социальный феномен только при условии, что есть вот это одно­направленное усилие, бескорыст­ный дар любви по отношению к нашему другу. Вообще, то, что у Аристотеля этот термин переводят как «дружбу», по смыслу оправданно, но именно для понимания любви он нас сбивает с толку. На самом деле Аристотель говорит о любви, а дружба — это уже наш, более поздний, более узкий термин.

Идеи Платона и Аристотеля продол­жают развиваться в учении так называе­мых неоплатоников — это еще одна ведущая философская школа в поздней Антич­ности. Они пересе­каются и влияют на христианство, но долгое время не слива­ются с хри­стианской теологией, работают отдельно. Неоплатоники переинтер­пре­тируют платоновскую любовь как религиозное обожание трансцендент­ного принципа единого. То есть там, где у Платона есть двусмысленность, символы, связанные с эротикой, нео­пла­тоники трактуют его более реши­тельно, более мистически. Платонизм становится у них своего рода религией. Но и они тоже не отбрасывают телес­ную любовь. Они выстраивают теорию об уровнях, или ипостасях, мироздания, между ними есть иерархия, и вот если единое является высшим, то телесная любовь располага­ется на низших уровнях миро­здания. Но эти уровни — как бы ступени, по кото­рым можно подниматься, поэтому (в полном согласии с учением самого Платона) если вы любите очень сильно, скажем, юношу или девушку, то это не противо­речит, а, напротив, помогает вашей любви к единому, если вы правильно понимаете эту свою страсть как сту­пень. На самом деле она вводит вас в экстаз, который гораздо выше, чем желание завладеть вот этим конкретным юношей.

То есть греческие авторы осмысляют любовь все-таки как единую стихию, в отличие от многих римских авторов, тоже поздней Античности, которые призывают разделять эти смыслы любви. Например, Сенека, крупнейший римский писатель, теоретик I века нашей эры, очень много пишет о друж­бе, рассказывает о том, как важна дружба для него как римского патри­ция, оказав­шегося, в общем-то, в какой-то момент в изоляции. Он пи­шет письма своему другу Луцилию (они опубликованы) и рассказывает о том, как он любил этого Луцилия, учит Луцилия тому, как по-настоящему дружить. Он подчер­кивает, что дружба не имеет никакого отношения к поло­вой любви, это сугубо духов­ная прак­тика, духовная связь и, как мы знаем уже от Аристотеля, она должна быть направлена на личность друга как таковую. Путать такого типа любовь-дружбу с любовью-страстью нельзя. 

Что такое любовь?

Велика тайна слияния двух любящих душ: каждая берет от другой самое лучшее, но лишь затем, чтобы вернуть этот дар, украшенный любовью.

Ромен Роллан

 

Любовь – это лучшее из чувств. Любовь – это мощная сила, способная свернуть горы, осушить океаны и возвысить двух любящих людей к самому небу. Сила любви не преувеличена, ее воспевают во всем мире почти все время, что существует человек разумный.


Что такое любовь? Мало кто сможет дать точный универсальный ответ, у каждого – свое определение. Даже дети видят любовь по-своему. Давайте узнаем, как!

Любовь — это когда папа целует маму по утрам.

Ксения, 5 лет

Когда дедушка сильно душится, значит это у него любовь к бабушке.

Артем, 6 лет

Любовь — это когда мама и папа покупают мне много подарков.

Маша, 5 лет

Любовь — это когда мама меня не ругает, когда я не слушаюсь.

Мила, 5 лет

Меня в садике поцеловала девочка, это и есть любовь.

Кирилл, 5 лет

Когда бабушка и дедушка забирают меня из садика, это и есть любовь.

Жанна, 5 лет

Любовь — это когда мама не ругается на папу.

Вика, 6 лет

Любовь — это когда мама разрешает мне играть в компьютер.

Сережа, 6 лет

Любовь — это когда я упала, мама меня поцеловала.

Игорь, 6 лет

Когда Маша целует меня, это любовь.

Ярослав, 6 лет

Любовь — это когда солнце светит, и все люди счастливы и не ругаются никогда.

Даша, 7 лет

Любовь, так же, как и любое другое чувство, нуждается в подпитке. Напомните своей второй половинке о том, как Вы ее/его любите. А мы Вам в этом поможем. Наш набор «Люблю» создан для того, чтобы дарить эмоции самым близким людям.

Что такое любовь? | Книги хроник

Нежная, забавная сказка, воспевающая все формы любви, от отмеченного наградами и пользующегося спросом дуэта авторов-иллюстраторов Мака Барнетта и Карсона Эллиса.

«Что такое любовь?» — спрашивает молодой мальчик. «Я не могу ответить на это», — говорит его бабушка, и поэтому мальчик отправляется в мир, чтобы узнать. Но хотя у каждого человека, которого он встречает, — у рыбака, актера и других — есть ответ на его вопрос, ни один из них не кажется совершенно правильным. Может ли любовь быть рыбой, или аплодисментами, или ночью? Или это может быть что-то гораздо ближе к дому?

КЛАССИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЛЮБВИ: Прекрасный голос повествования и захватывающие картинки придают этой книге ощущение современной классики.

КНИГА, КОТОРАЯ ПОНРАВИТСЯ И ДЕТЯМ, И РОДИТЕЛЯМ: Эта книга начинается с точки зрения ребенка, она забавна и неожиданна в том смысле, в каком ее могут понять дети, и в то же время вдумчива, что оценят взрослые.

ИСТОРИЯ, ПОНРАВЯЩАЯСЯ БАБУШКАМ: Бабушка мальчика — неотъемлемая часть этой истории. Бабушки повсюду оценят то, что в этой книге говорится об их мудрости и любви.

КНИГА О НАЙТИ СЕБЯ: Путешествие мальчика приводит его к множеству разных людей, чьи описания того, что для них значит любовь, во многом касаются того, как они видят себя и свою жизнь.

ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ЧТЕНИЕ Вслух: Увлекательный текст полон неожиданностей, а характерный голос рассказчика побуждает аудиторию откликнуться.

STAR TALENT: Мак Барнетт — автор бестселлеров New York Times , а Карсон Эллис — лауреат премии Caldecott Honor и иллюстратор некоторых из самых интересных и красивых детских книг, опубликованных сегодня.

Формат: Твердый переплет

Страниц: 44

Размер: 9 х 11 В

Возрастной диапазон: 3-5 лет

Дата публикации: 28.12.2021

ISBN: 9781452176406

Дополнительная информация:

Карсон Эллис — автор и иллюстратор бестселлеров Home и Du Iz Tak? и проиллюстрировал бесчисленное количество книг для детей.Она живет на ферме в Орегоне со своим мужем, двумя сыновьями и многочисленными животными.

Мак Барнетт является New York Times автором бестселлеров более 20 книг для детей, в том числе Extra Yarn и Sam and Dave Dig a Hole , оба обладатели наград Caldecott Honor и E.B. Белая премия для чтения вслух. Его книги с картинками Leo: A Ghost Story и The Skunk были названы двумя из десяти лучших иллюстрированных книг 2015 года по версии New York Times .Он живет в Окленде. Вы можете посетить его на www.macbarnett.com.

★»Прекрасный и лирический… Плоские рисунки гуашью обеспечивают идеальную неземную обстановку для сказочной истории… Слова и образы работают вместе, создавая слои мысли и понимания, создавая [ Что такое любовь? ] полезно для широкого круга читателей».
— Список книг, обзор со звездочкой

★»Эта поэтическая история понравится широкому кругу читателей.. . Вместе повествование и иллюстрации хорошо сбалансированы. . . Маленьким детям и их семьям понравится сочетание глупости и красоты в этом памятном изображении стремления одного мальчика узнать больше о любви.»
Журнал школьной библиотеки , обзор со звездочкой

«[B]и серьезное, и забавное… трогательное… вневременное… Формы и узоры искусства Эллиса в сочетании с тенором повествования Барнетта придают этой книге атмосферу тайны, какой бы ни была любовь». т.»
Нью-Йорк Таймс

«[A] сладкий и вневременной урок.»
—Киркус Отзывы

«[С] некоторыми приятными юмористическими штрихами по пути… Искусство гуаши Эллиса обычно скудно, но драгоценно, улавливая фольклорное настроение текста, когда мальчик путешествует. [ Что такое любовь? ] может привести к некоторым интересным дискуссиям. о том, как мы все определяем любовь».
—Вестник Центра детской книги

«Картины Эллиса гуашью ( В полукомнате ) придают рассказу атмосферу сказки, а также ощущение театра, так как лихо одетые персонажи изображают из себя актеров на сцене.Барнетт ( Белый медведь в снегу ) добавляет юмора, делая героя книги честным до невозможности. . . . Спреды Эллис. . . сохраняют свой отличительный вид повсюду — эстетика, идеально подходящая для нежного момента, когда мальчик возвращается домой к человеку, который отвечает на его вопрос». — Издательский еженедельник

[C] запечатлено Эллисом на ярких гуашевых иллюстрациях [и] характерным рукописным шрифтом. . . [t] его трогательная, но никогда не надоедливая книга — специальность автора Барнетта — заставит детей применить свои навыки логического вывода на практике.. . . Мелкие детали Эллиса радуют — особенно уютный розовый домик бабушки, бьющееся сердце книги. Весьма милый.»
Журнал The Horn Book

Что такое любовь? — Школа Жизни

– Уход

Один из способов понять, почему любовь должна иметь такое большое значение, почему ее можно считать близкой к смыслу жизни, — это взглянуть на вызовы одиночества. Слишком часто мы не упоминаем тему одиночества: тем, кому некого обнять, стыдно; те, у кого есть чья-то (фоновая степень) вины.Но муки одиночества — это не смущающая и универсальная возможность. Мы не должны — вдобавок ко всему — чувствовать себя одинокими из-за того, что одиноки. Невольно одиночество дает нам самое красноречивое понимание того, почему любовь должна иметь такое большое значение. Мало кто знает больше о важности любви, чем те, кому некого любить. Трудно понять, о чем может быть вся эта суета вокруг любви, до тех пор, пока кто-нибудь не проведет где-нибудь по пути несколько горьких нежелательных пассажей в собственной компании.

Когда мы одни, люди вполне могут стремиться проявить к нам доброту; могут быть приглашения и трогательные жесты, но будет трудно избавиться от фонового ощущения обусловленности предлагаемого интереса и заботы. Мы склонны определять пределы доступности даже самых благожелательных товарищей и ощущать ограничения требований, которые мы можем предъявлять к ним. Часто бывает слишком поздно или слишком рано звонить. В мрачные моменты мы можем подозревать, что можем исчезнуть с лица земли, и никто этого не заметит и не позаботится.

В обычной компании мы не можем просто поделиться тем, что приходит нам в голову: слишком большая часть нашего внутреннего монолога слишком мелочна или интенсивна, случайна или полна беспокойства, чтобы представлять интерес. У наших знакомых есть понятное ожидание, от которого было бы неразумно их разубеждать, что их друг должен быть нормальным.

Мы также должны действовать с определенной степенью вежливости. Никто не находит ярость или одержимость, особенность или горечь особенно очаровательными. Мы не можем капризничать или разглагольствовать.Радикальное изменение нашего истинного «я» — это цена, которую мы должны заплатить за дружелюбие.

Мы также должны смириться с тем, что многое из того, кто мы есть, будет нелегко понять. Некоторые из наших глубочайших опасений будут встречены полным непониманием, скукой или страхом. Большинству людей наплевать. Наши более глубокие мысли не будут представлять большого интереса. Нам придется существовать в виде приятных, но радикально сокращенных абзацев в умах почти всех.

Все эти тихо душераздирающие аспекты холостяцкой жизни любовь обещает исправить.В компании любовника не должно быть почти никаких ограничений для глубины беспокойства, заботы, внимания и вседозволенности, которые нам дарованы. Нас примут более или менее такими, какие мы есть; мы не будем вынуждены продолжать подтверждать наш статус. Можно будет выявить наши крайние, абсурдные уязвимости и принуждения и выжить. Будет нормально, если у вас будут истерики, плохо петь и плакать. Нас будут терпеть, если мы будем менее чем очаровательны или просто мерзки какое-то время. Мы сможем разбудить их в неурочные часы, чтобы поделиться горестями или волнениями.Наши мельчайшие царапины будут представлять интерес. Мы сможем поднимать темы, внушающие благоговейный трепет (такого не было с раннего детства, когда в последний раз добрые люди тратили серьезную энергию на обсуждение того, следует ли застегнуть верхнюю пуговицу на нашем кардигане или оставить ее открытой).

В присутствии любовника оценка уже не будет такой быстрой и циничной. Они будут щедро тратить время. Когда мы предварительно намекаем на что-то, они становятся нетерпеливыми и взволнованными. Они скажут: «Давай», когда мы споткнемся и будем колебаться.Они согласятся с тем, что требуется много внимания, чтобы медленно распутать повествование о том, как мы стали теми, кто мы есть. Они не будут просто говорить «бедный ты» и отворачиваться. Они будут искать соответствующие детали; они составят точную картину, которая точно отразит нашу внутреннюю жизнь. И вместо того, чтобы считать нас слегка причудливыми перед лицом наших признаний, они любезно скажут: «Я тоже». С ними хрупкие части нас самих будут в надежных руках. Мы почувствуем огромную благодарность этому человеку, который делает то, что, как мы, возможно, подозревали, было бы невозможным: знает нас очень хорошо и все еще любит нас.Мы избавимся от того доминирующего, сокрушительного ощущения, что единственный способ понравиться людям — это держать большую часть того, чем мы являемся, в тайне.

Мы начнем чувствовать, что существуем. Наша личность будет в безопасности; мы не будем единственными хранителями нашей истории. Когда незаинтересованность мира остывает и разъедает нас, мы сможем вернуться к возлюбленному, чтобы снова собраться воедино, отразиться в самих себе в терминах, которые успокаивают и утешают нас. Окруженные со всех сторон меньшими или большими разновидностями холодности, мы наконец узнаем, что в объятиях одного необыкновенного, терпеливого и доброго, достойного бесконечной благодарности, мы действительно значимы.

– Восхищение

В диалоге Платона « Симпозиум » драматург Аристофан предполагает, что истоки любви лежат в желании завершить себя, найдя давно потерянную «другую половину». В начале времен, отваживается он в шутливой догадке, все люди были гермафродитами с двойными спинами и боками, четырьмя руками и четырьмя ногами и двумя обращенными в противоположные стороны лицами на одной голове. Эти гермафродиты были настолько могущественны, а их гордость настолько высокомерна, что Зевсу пришлось разрезать их надвое, на мужскую и женскую половины, и с того дня каждый из нас ностальгически жаждал воссоединиться с частью, от которой он или она были отделены. .

Нам не нужно верить в буквальную историю, чтобы признать символическую истину: мы влюбляемся в людей, которые обещают, что каким-то образом помогут нам стать целыми. В центре наших экстатических чувств в первые дни любви находится благодарность за то, что мы нашли кого-то, кто, кажется, идеально дополняет наши качества и склонности. Они обладают (возможно) замечательным терпением к административным деталям или бодрящей привычкой восставать против чиновничества. У них может быть способность держать вещи в пропорции и избегать истерии.Или, может быть, у них особенно меланхоличный и чувствительный характер, благодаря которому они поддерживают связь с более глубокими потоками мыслей и чувств.

Мы не все влюбляемся в одних и тех же людей, потому что не все скучаем по одному и тому же. Аспекты, которые мы находим желательными в наших партнерах, говорят о том, чем мы восхищаемся, но чем не обладаем в себе. Нас может сильно тянуть к компетентному человеку, потому что мы знаем, как наша собственная жизнь сдерживается отсутствием уверенности и склонностью впадать в панику из-за бюрократических сложностей.Или наша любовь может концентрироваться на комедийных сторонах партнера, потому что мы слишком хорошо осознаем свою склонность к бесплодному отчаянию и цинизму. Или нас тянет в атмосферу вдумчивой сосредоточенности партнера, потому что мы воспринимаем это как облегчение нашего чрезмерно пугливого, поверхностного ума. Этот механизм применим и к физическим качествам: мы можем восхищаться улыбкой как показателем столь необходимого принятия людей такими, какие они есть (чтобы противостоять нашему собственному тревожному карающему или язвительному отношению), или дерзкая ироничная улыбка может привлечь нас, потому что она предполагает качество уравновешивания с нашим собственным чрезмерно уступчивым взглядом на мир.Наши личные недостатки объясняют направленность наших вкусов.

Мы любим хотя бы отчасти в надежде на помощь и искупление наших возлюбленных. В основе лежит стремление к образованию и росту. Мы надеемся немного измениться в их присутствии, став с их помощью лучшими версиями самих себя. Под поверхностью любви скрывается надежда на личное искупление: решение определенных блоков и заблуждений. Мы не должны ожидать, что доберемся туда сами. В некоторых областях мы можем быть учениками, а они учителями.Обычно мы думаем об образовании как о чем-то жестком, навязанном нам против нашей воли. Любовь обещает воспитать нас совершенно по-другому. Через наших возлюбленных наше развитие может начаться гораздо более приветливо и энергично: с глубокого волнения и желания.

Зная о качествах наших любовников, мы можем позволить себе несколько мгновений восторга и неразбавленного энтузиазма. Возбуждение любви контрастирует с нашими обычными разочарованиями и скептицизмом в отношении других; Выявление того, что с человеком не так, — привычная, быстро завершаемая и до боли неблагодарная игра.Теперь любовь дает нам энергию, чтобы построить и сохранить самую лучшую историю о ком-то. Мы возвращаемся к первобытной благодарности. Нас волнуют, казалось бы, незначительные детали: то, что они позвонили нам, что на них надет именно этот свитер, что они определенным образом опираются головой на руку, что у них крошечный шрам над указательным пальцем левой руки или особая привычка чуть-чуть неправильно произнося слово… Необычно проявлять такую ​​заботу о ближнем, замечать в другом столько крошечных, трогательных, совершенных и пронзительных вещей.Это то, что могут сделать родители, художники или Бог. Мы не обязательно можем продолжать в том же духе вечно, восторг не обязательно всегда полностью разумен, но это одно из наших самых благородных и самых искупительных времяпрепровождений — и своего рода искусство — отдаться тому, чтобы должным образом оценить время реальная сложность, красота и добродетель другого человека.

– Желание

Один из наиболее удивительных и в какой-то степени сбивающих с толку аспектов любви заключается в том, что мы не просто хотим восхищаться нашими партнерами; нас также сильно тянет хотеть обладать ими физически.О рождении любви обычно сигнализирует то, что на самом деле является чрезвычайно странным действием; два органа, обычно используемые для еды и речи, трутся и прижимаются друг к другу с возрастающей силой, что сопровождается выделением слюны. Язык, которым обычно точно манипулируют, чтобы артикулировать гласные звуки или проталкивать картофельное пюре или брокколи к задней части неба, теперь движется вперед, чтобы встретить своего аналога, кончик которого он может касаться повторяющимися стаккато движениями.

Мы можем начать понимать роль сексуальности в любви только в том случае, если примем, что это не обязательно — с чисто физической точки зрения — исключительно приятное переживание само по себе, это не всегда значительно более приятное тактильное чувство. чем массаж головы или поедание устриц.Тем не менее, секс с нашим любовником может быть одним из самых приятных вещей, которые мы когда-либо делали.

Причина в том, что секс доставляет большое психологическое удовольствие. Удовольствие, которое мы испытываем, берет свое начало в идее: нам позволено делать что-то очень личное с другим человеком. Тело другого человека — это высокозащищенная и частная зона. Было бы крайне оскорбительно подойти к незнакомцу и ощупать его щеки или прикоснуться к нему между ног. Взаимное разрешение, связанное с сексом, драматично и масштабно.Раздевшись, мы неявно говорим другому человеку, что его отнесли к крошечной, тщательно охраняемой категории людей: что мы предоставили ему исключительную привилегию.

Сексуальное возбуждение психологическое. Нас возбуждает не столько то, что делают наши тела. Это то, что происходит в нашем мозгу: принятие находится в центре переживаний, которые мы коллективно называем «возбуждением». в этом заключается изменение совсем другого рода: ощущение конца нашей изоляции.

В общем, цивилизация требует, чтобы мы представляли другим строго отредактированные версии самих себя. Он просит нас быть чище, чище и вежливее, чем мы могли бы быть в противном случае. Спрос связан с довольно высокими внутренними издержками. Важные стороны нашего характера отодвинуты в тень.

Человечество уже давно очаровано — и безмерно обеспокоено — конфликтом между нашими самыми благородными идеалами и самыми настоятельными и волнующими требованиями нашей сексуальной природы. В начале третьего века христианский ученый и святой Ориген кастрировал себя, потому что он был в ужасе от пропасти между человеком, которым он хотел быть (сдержанным, нежным и терпеливым), и тем человеком, которым, по его ощущениям, его делала его сексуальность. (непристойный, похотливый и безудержный).Он представляет собой гротескную крайность того, что на самом деле является вполне нормальным и широко распространенным бедствием. Мы можем встретить людей, которые – невольно – усиливают это разделение.

Человек, который любит нас сексуально, делает что-то искупительное: он перестает делать различие между разными сторонами того, кто мы есть. Они могут видеть, что мы все время один и тот же человек; что наша мягкость или достоинство в некоторых ситуациях не являются фальшивыми из-за того, как мы ведем себя в постели, и наоборот. Через сексуальную любовь у нас есть шанс решить одну из самых глубоких и одиноких проблем человеческой природы: как быть принятыми такими, какие мы есть на самом деле.

ДО | Что такое любовь?

С холодными зимними месяцами наступает «сезон наручников», время, наполненное романтическим отчаянием и ощутимо угнетающим сознанием собственного одиночества. Может быть, это тоскливое зимнее небо, изнурительные воспоминания о конце года или холодные, ледяные ветры, вызывающие серьезное желание мимолетного тепла и комфорта объятий другой одинокой души: на самом деле может быть множество причин.

Корнеллианцы должны быть особенно хорошо знакомы с сезонной депрессией.В обмен на красивое золото и каштановый цвет осени мы проводим большую часть пяти месяцев в прицеле Джека Фроста. Вместе с этим наступает продолжительный сезон наручников, поскольку ученики пытаются избежать страха перед Большой красной помолом с таким же выгоревшим партнером на их стороне.

Я буду первым, кто признает, что свидания в колледже никогда не имели для меня особого смысла. Колледж — чрезвычайно хаотичный период, наполненный переходом и неопределенностью, не говоря уже о том, что он длится всего четыре года.Действительно ли близость и эмоциональная связь романтики стоят рисков, связанных с предстоящим разделением выпускных? Почему все остальные кажутся счастливыми со своими партнерами, а мой мир — это бесконечный натиск пустоты и воображаемых романтических сценариев?

Эти дилеммы заставили меня задуматься над вопросом, заданным такими великими интеллектуалами, как Хэддауэй и TWICE: что такое любовь? Спрашиваю чисто из журналистского любопытства, конечно, ведь меня вполне устраивает одиночество.Не может быть счастливее, правда.

Прежде всего следует сказать, что существует много разных видов любви. Мы любим наших партнеров, родителей, детей, друзей и любимых участников BTS (надеюсь) по-разному. Однако мне, как и большинству других студентов колледжа, интересно говорить только о романтической любви, поскольку это, пожалуй, самый сложный вариант любви, которого можно достичь на этом испорченном шаре из камней и душевной боли, который мы называем Землей.

Любовь – это, по своей сути, чувство сильной привязанности.Это очень странная смесь эмоций, которая заставляет нас желать исключительного романтического внимания определенного человека. Однако очень редко любовь бывает такой простой; проблемы обычно возникают, когда мы принимаем во внимание, что не только вы должны любить другого человека, но другой человек должен любить вас в ответ .

Таблица лидеров 2

Бесчисленные психологические теории пытаются объяснить сложную паутину мелких ложных ожиданий и страданий, которой является любовь.Одна из таких теорий, предложенная профессором психологии Робертом Штернбергом, предполагает, что тремя компонентами любви являются близость, страсть и приверженность. Я подробно изучил его теорию, посещая его курс «HD 1170: Подростковый возраст и взросление», который я очень рекомендую.

Спасибо доктору Штернбергу за десятилетия ведущей в отрасли работы в области психологии, но, как 19-летнему студенту колледжа, хорошо прошедшему один из курсов бакалавриата, я думаю, что у меня также есть несколько ценных мыслей, которыми я могу поделиться на дело.По моему официально опубликованному и, следовательно, в высшей степени проницательному мнению, любовь состоит из трех основных компонентов — дружбы, влечения и проницательности — и всеобъемлющего последнего прикосновения времени. Я называю это F.A.D. Теория, потому что, давайте будем честными, таковы большинство отношений в колледже.

Дружба — это на удивление недооцененный элемент любви, по крайней мере, в эпоху интрижек. Романтические комедии любят истории о любви с первого взгляда и о врагах и любовниках, но я всегда думал, что медленный переход от близкой дружбы к романтике — это идеальный путь.Установление дружбы с кем-то, кто вам интересен, может помочь раскрыть множество романтических красных флажков, а также гарантирует, что ваш интерес не зависит от взаимности.

Подписка на рассылку новостей

Притяжение — довольно простой ингредиент, о котором я подробно говорил в предыдущей колонке. Несмотря на мою позицию в этой колонке о том, что важность красоты часто преувеличивается, я хочу признать, что физическое влечение к партнеру жизненно важно для установления и поддержания любви.Это не только укрепит дружбу, но и физическое влечение является краеугольным камнем «избалованного, незаконнорожденного кузена» любви: секса.

Мне нравится думать о любви и сексе как об умной и мускулистой команде приятелей-полицейских, а-ля 21 Jump Street . Секс — это мускулы, дающие мускулы и адреналин, в то время как любовь — это мозг, стратегически использующий мускулы и снабжающий их необходимой информацией. Любовь без секса слишком робка, чтобы чего-то добиться, в то время как секс без любви расправляется со всем на своем пути, мало заботясь о долгосрочных последствиях или фактической миссии.

Аналогии с сексом в стороне, у нас остается последний ключевой ингредиент любви: Проницательность. Ф.А.Д. Теория определяет проницательность как способность откровенно оценивать перспективы своей любви. Может быть, это просто отражение моей личности, но я всегда думал, что в любви часто торопятся, прежде чем такие факторы, как ценности и личные недостатки, могут быть должным образом учтены.

Привнесение в отношения такого багажа, как противоречивые мировоззрения или скрытые постыдные несовершенства, практически означает катастрофу для всех участников.Я не хочу преуменьшать преобразующую силу любви, а скорее подчеркиваю, что настоящая любовь — это любовь ко всему человеку. Современные молодые люди настолько перегружены стрессовыми эмоциями и обязанностями, что часто обращаются к романтике как к бегству, думая, что любовь их исцелит. Однако на самом деле любовь — это то, что приходит после исцеления. Мы не можем ожидать, что кто-то еще полностью примет нас как романтических партнеров, если в наших шкафах есть скелеты, с которыми мы даже не готовы столкнуться.

Я хочу закончить, подчеркнув важность четвертой, всеобъемлющей части F.A.D. Теория, которая есть время. Я не могу винить никого за то, что он желает любви и эмоциональной безопасности романтики, но любовь, которая длится, требует времени. Лучший совет, который я, студентка колледжа, не имеющая реального опыта отношений, могу дать: тратьте время на установление дружеских отношений и изучение себя. Взаимодействуйте с новыми личностями и узнайте, с какими людьми у вас есть химия.Как только вы будете готовы полностью любить и быть любимыми, нужный человек откроется вам. И даже если они этого не сделают, у вас, по крайней мере, будут долгие зимние месяцы Итаки, чтобы подождать еще немного.

Ной До учится на втором курсе Колледжа экологии человека. С ним можно связаться по адресу [email protected] . Noah’s Arc проводится каждый второй понедельник в этом семестре.

Что такое любовь? Поймите христианское значение

Греческие определения любви

У древних греков было от четырех до восьми разных слов для обозначения любви (в зависимости от источника):

.

— Сторге: привязанность

— Филия или Филео: дружба

— Эрос: сексуальный, эротический

— Агапе: безусловный, божественный, бескорыстный

— Людус: кокетливый, игривый, непринужденный, бескомпромиссный

— Прагма: приверженная, давняя

— Филаутия: любовь к себе

— Мания: навязчивая, притяжательная, вызывающая привыкание, зависимая

Любовь была и всегда была сложным понятием.Это эмоция, состояние бытия, выбор, способность, дар, сила или все вышеперечисленное?

Английское определение любви

Согласно словарю Merriam Webster, английское слово «любовь» использовалось в отношении «сильной привязанности к другому» еще до 12 -го -го века. Говорят, что в английском языке есть только одно слово для обозначения любви, но в английском есть и другие слова , подразумевающие любовь , такие как привязанность, дружба, влечение и т. д.Однако слово «любовь» — это постоянно развивающееся понятие с постоянно расширяющимися определениями. Следовательно, человеческая любовь не может быть просто определена, поскольку она постоянно переопределяется.

Что такое любовь к себе?

Любовь сегодня, вместо того чтобы быть просто сильной привязанностью к другому, является синонимом принятия, терпимости, прославления разнообразия, непредубежденности, желания и удовольствия.

Еще один тип любви, о котором мы сейчас много слышим, — это «любовь к себе» ( philautia ).В этой статье Psychology Today любовь к себе определяется как «состояние признательности за себя, которое вырастает из действий , которые поддерживают наш физический, психологический и духовный рост». Любовь к себе может быть естественной и здоровой оценкой себя, но также может легко стать чрезмерной, нарциссической и эгоистичной или !

Что Библия говорит о любви к себе?

Писание говорит о любви к себе двумя разными способами:

1.Как предположение

  • «Возлюби ближнего твоего, как самого себя » (Матфея 22:39; Марка 12:31).
  • «Иностранец, проживающий среди вас, должен рассматриваться как ваш коренной житель. любите  их, как себя , ибо вы были пришельцами…» (Левит 19:34).

Мы естественно любим и заботимся о себе. Обратите внимание, что Библия никогда прямо не говорит нам любить себя, потому что в этом нет необходимости.(Он говорит нам любить Бога и других.) Мы заботимся о своих собственных нуждах. Мы делаем это до такой степени, что ставим себя и свое благополучие, нужды, желания и амбиции на первое место, перед Богом и перед другими. Именно по этой причине Слово Божье говорит: «Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию. Наоборот, по смиренномудрию ставьте других выше себя» (Филиппийцам 2:3). Проблема не в том, что мы не любим себя, а в том, что мы любим себя слишком сильно и слишком мало других. Самолюбие может слишком легко превратиться из естественного состояния в искажение естественного.Вместо этого цель должна состоять в том, чтобы естественная любовь преобразилась в духовную или христоподобную любовь.

Большинство грехов проистекает из любви к себе и отсутствия любви к Богу и другим. Подумайте об этом: ненависть, жадность, зависть, убийство, раздоры, сплетни, клевета, высокомерие и гордыня — все это результат любви к себе. Когда мы любим себя, не обращая внимания на Бога или других, результатом является грех. Если Божий закон сводится к любви к Богу и любви к ближним (Мф. 22:37-40), то грех, определяемый в Писании как «беззаконие», — это любая мысль, слово или поступок, лишенные (духовной) любви.

2. Как коррупция

«Но заметьте: в последние дни нас ждут ужасные времена. Люди будут самолюбивыми , сребролюбивыми, хвастливыми, гордыми, бранными, непослушными родителям, неблагодарными, нечестивыми, безлюбовными, непрощающими, клеветническими, невоздержанными, жестокими, недобролюбивыми, вероломными, опрометчивые, тщеславные, любящие больше удовольствия, чем любящие Бога, имеющие вид благочестия, но отрекшиеся от его силы.Не имейте дела с такими людьми» (2 Тимофею 3:1-5).

Вы слышите проблему? Придет день (и этот день уже наступил), когда люди будут любить себя без любви к другим, любить удовольствия, а не Бога. Любовь к себе естественна, но это не христианская или духовная любовь.

Что Библия говорит о любви? Как любит Бог?

Греческое слово, обозначающее духовную любовь, — агапе , что согласно словарю.ком, означает:

  • Любовь Бога или Христа к человечеству.
  • Любовь христиан к другим людям, соответствующая любви Бога к человечеству.
  • Бескорыстная любовь одного человека к другому без сексуального подтекста; братская любовь.

1. Духовная любовь есть не себялюбие, а любовь самоотверженная.

«Вот откуда мы знаем, что такое любовь: Иисус Христос положил свою жизнь за нас.   И мы должны отдать жизнь за наших братьев и сестер.   Если кто имеет имущество и видит брата или сестру в нужде, но не жалеет их,   как может быть любовь Божия в том человеке?   Возлюбленные дети!   будем любить не словами или словами, но делами и истиною» (1 Иоанна 3:16-18).

Согласно этому отрывку, благодаря Иисусу мы вообще знаем, что такое духовная любовь! Отдавая Свою жизнь за нас, Он научил нас всему, что нам нужно знать об истинной любви.

2. Духовная любовь щедра, не эгоистична и не жадна.

«Это  есть   как  Бог   явил Свою любовь   среди нас: Он послал Своего единственного Сына в мир, чтобы мы могли жить через него. Это Love : не в том, что мы Love D Бога , но что он Love D нами и отправил своего сына в качестве атакого жертвы для наших грехов »(1 Джон 4:9-10).

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Иоанна 3:16).

3. Духовная любовь бесконечна, это не временное чувство, эмоция или влечение.

«Ибо я убеждён, что ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ни демоны, ни настоящее, ни будущее, ни никакие силы, ни высота, ни глубина, ни иное что во всём творении не смогут отлучить нас от любви Бог во Христе Иисусе, Господе нашем» (Римлянам 8:38-39).

Ничто не может отлучить нас от Божьей любви! « Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь» (1 Иоанна 4:8). Бог не просто любит нас или учит любить, Он есть любовь!

Мы, с другой стороны, любим кого хотим, когда хотим, как хотим, если хотим и в той мере, в какой хотим, а потом заявляем, что любим, как Бог. Отнюдь не.

4. Духовная любовь незаслуженна и часто безответна.

«Вы слышали, что сказано: «люби ближнего твоего   и ненавидь врага твоего». А Я говорю вам: любите врагов ваших и молитесь за гонящих вас» (Мф. 5:43-44).

В этом заключается Евангелие (благая весть) Иисуса Христа: Ибо так возлюбил Бог врагов Своих (нас), что отдал Сына Своего Единородного, Иисуса, на смерть за наши грехи. Через три дня после Своей смерти Иисус воскрес, победив смерть. Через его смерть мы примирились с Богом (уже не враги, а друзья!).Благодаря Ему мы можем быть спасены. Всякий, кто уверует в Иисуса через веру, будет иметь жизнь вечную!

«Ибо если, будучи врагами Бога , мы примирились с Ним через смерть Его Сына, то тем более, примирившись, его жизнь!» (Римлянам 5:10).

«Когда-то вы были отчуждены от Бога и были врагами   в ваших умах   из-за вашего злого поведения.   Но ныне Он примирил вас   физическим телом Христа через смерть, чтобы представить вас   святыми в очах Его, непорочными и непорочными, если вы пребудете   в вере вашей, утвержденной   и твердой, и будете поступать не отступать от надежды   , которую дает Евангелие» (Колоссянам 1:21–23).

5. Духовная любовь щедра.

«Смотрите, какую великую любовь излил на нас Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божиими» (1 Иоанна 3:1).

Когда-то мы были врагами Бога, но из-за великой любви Бога к нам, проявленной в смерти и жизни Иисуса, мы можем называться Его детьми! (Обратите внимание, что это из-за великой любви Бога к нам, а не из-за нашей великой любви к Нему.) В песне Sovereign Grace Music говорится так: «Когда-то Твой враг, теперь сидит за Твоим столом, Иисус, спасибо Тебе».

Божья любовь самоотверженна, щедра, расточительна, расточительна, дорога, безгранична, безгранична, безмерна и безусловна.Почему мы так не любим?

Что такое любовь? Бог есть любовь.

Человечество всегда изо всех сил пыталось дать определение любви и постоянно переопределяет ее, но определение Бога ясно и никогда не изменится:

«Любовь терпелива,   любовь добра. Не завидует, не хвалится, не гордится.    Не позорит других, не корыстолюбив,   не раздражается,   не записывает проступков.   Любовь не радуется злу   , а сорадуется истине.   Он всегда защищает, всегда доверяет, всегда надеется, всегда упорствует. Любовь никогда не перестает» (1 Коринфянам 13:4-8).

«Бог есть любовь» (1 Иоанна 4:8).

Кристи Уокер была миссионером в Берлине, Германия, более 15 лет работала в международной церкви в качестве директора студенческого служения. Она является автором двух книг: « Разочарование: тонкий путь от Христа» и Убежденность.Применение библейских принципов к жизненному выбору .

Фото предоставлено: Pexles/Ylanite Koppens

Что такое любовь? У науки есть ответ:

Smitt / iStock

Является ли любовь эмоцией, побуждением, химией мозга или чем-то совершенно другим? Это единственный вопрос, который доминировал в нашей культуре и отношениях на протяжении миллионов лет. Но что такое любовь? Он достаточно силен, чтобы побудить нас создать новую жизнь или разрушить ее, но, хотя бесчисленное количество книг, стихов, фильмов, пьес и карьеры были построены на попытках расшифровать или, по крайней мере, представить ее, можем ли мы точно определить, что она собой представляет? на самом деле есть?

WIRED обращается к нейробиологу Габии Толейките и биологу-антропологу Хелен Фишер.

Что такое любовь?

Оба ученых сошлись во мнении, что любовь нельзя контролировать, контролировать, включать или выключать. Наоборот, оно возникает из глубин нашего подсознания. «Наше подсознание содержит примерно в десять раз больше информации, чем наш рациональный мозг», — сказал Толейкит WIRED. «Поэтому, когда мы действительно влюбляемся в человека, это может показаться довольно мгновенным опытом, однако мозг очень усердно работает, чтобы вычислить и создать это чувство». Это то, что Фишер называет романтической любовью, что-то, что она несколько неромантически описывает как «базовое стремление, которое развилось миллионы лет назад, чтобы позволить нам сосредоточить наше внимание только на одном партнере и начать процесс спаривания.Так что это сложная серия вычислений подсознательного мозга, которая дает нам эмоциональный опыт, который мы не можем контролировать.

Как мы можем определить, что то, что мы чувствуем, определенно любовь?

Все, что связано с возлюбленной, приобретает особое значение, сказал Фишер. «Машина, которую они водят, отличается от каждой машины на стоянке. Улица, на которой они живут, дом, в котором они живут, книги, которые им нравятся, все в этом человеке становится особенным». Хотя вы можете перечислить, что вам в них не нравится, у вас есть возможность отбросить это в сторону и сосредоточиться на положительном.Затем есть сильная энергия и перепады настроения, вызванные любовью — восторг, когда все идет хорошо, до ужасного отчаяния, когда они не пишут, не пишут или не приглашают вас на свидание.

Физически любовь вызывает сухость во рту, ощущение бабочек в животе, слабость в коленях, тревогу разлуки и тягу к сексу, а также эмоциональный союз. «Вы хотите, чтобы они звонили, писали, и у вас есть сильная мотивация завоевать человека — то, что люди будут делать, когда они влюблены, весьма примечательно», — сказал Фишер.

«Любовь развилась, чтобы позволить нам начать процесс спаривания с определенным человеком, чтобы отправить нашу ДНК в завтрашний день» Габия Толейките, нейробиолог

В ходе одного исследования, проведенного Фишером, 17 новым любовникам (десять женщин и семь мужчин), которые были счастливы в любви около семи с половиной месяцев, просканировали мозг. Сканирование показало активность в вентральной области покрышки, области мозга, которая вырабатывает дофамин и отправляет стимулятор в другие области. «Эта фабрика является частью системы вознаграждения мозга, мозговой сети, которая генерирует желания, поиски, тягу, энергию, сосредоточенность и мотивацию», — пишет Фишер.Она обнаружила, что это означает, что любовники «высоко» на естественной скорости.

Подробнее: Другие статьи из этой серии: Почему мы зеваем?

Контент

Этот контент также можно просмотреть на сайте, откуда он взят.

Вечна ли любовь?

От периода медового месяца до семилетнего зуда существует множество теорий, которые предполагают, что любовь не предназначена, или даже может длиться . Но Толейкит предполагает, что это зависит от того, как мы на это смотрим.По ее словам, любовь как эмоция имеет побочные эффекты: глубокая связь между людьми приводит к обязательствам и определенным привычкам, а также устанавливает границы, в которых люди идентифицируют себя как часть отношений. «Так что любовь как большее переживание может продолжаться. Но если какие-либо шаги были скомпрометированы, например, кто-то узнает, что человек полностью отличается от того, кого мы знали, это может изменить опыт». Она сказала, что на эмоциональном уровне любовь по-прежнему является функцией химии мозга, которая постоянно меняется.«Иногда мы не способны чувствовать такие эмоции, как любовь, иногда у нас бывают моменты бездействия, когда мы ничего не чувствуем».

Фишер сказала, что проведенное ею исследование доказало, что это может длиться вечно (или, по крайней мере, после пары десятилетий брака). В одном исследовании 15 человек в возрасте от 50 до 60 лет, которые сказали Фишеру, что они влюблены после 21 года брака, были подвергнуты сканированию мозга. Она обнаружила, что некоторые мозговые цепи, основные мозговые пути для интенсивной романтической любви, все еще были активны.«Эти долгосрочные партнеры все еще испытывают сильные чувства романтической любви на ранней стадии, так что да, это возможно», — сказала она, хотя и с оговоркой: «вы должны выбрать правильного человека».

Что такое бомбардировка любовью?

Ключевые выводы

  • «Бомбардировка любовью» относится к моделям поведения, при которых в начале отношений партнер осыпает другого чрезмерным вниманием и любовью.
  • Понимание любовных бомбардировок и того, почему мы можем это делать, может помочь нам определить вредные модели поведения и начать работать с ними.
  • Если вы заметили такое поведение в своих отношениях на раннем этапе, важно установить границы или уйти.

Вы начали встречаться с кем-то две недели назад и были на паре свиданий. Они вам нравятся, но они очень ясно — почти слишком ясно — дали понять, что вы им нравитесь. Они уже говорят о том, чтобы познакомить вас со своей семьей. Тебя осыпают подарками. Они могут даже начать говорить: «Я люблю тебя».

Хотя это может показаться только началом бурного романа, это известно как «бомбардировка любовью» или проявление внимания и привязанности, которые кажутся чрезмерными для начала отношений.И эта динамика отношений в последнее время гудит в социальных сетях.

«Хотя все отношения разные, есть некоторые общие черты, лежащие в основе любовных бомбардировок», — сказала Мириам Стил, доктор философии, профессор клинической психологии и содиректор Центра исследования привязанности.

«Если мы подумаем о развитии отношений, то увидим, что они строятся на серии взаимодействий и связей, разрывов и восстановлений», — сказал Стил. Проблема бомбардировки любовью, добавил Стил, заключается в том, что на это развитие не остается времени.Скорее, — это проекция еще не существующей связи.

«Не может быть, чтобы после встречи со мной дважды этот человек признавался мне в любви», — сказала она.

И это не всегда невинная проекция. Иногда это этап в цикле нарциссизма, манипуляций, призраков и боли, сказала Веривелл Лия Хюинь, MS, LMFT, терапевт по отношениям из Калифорнии. Это может быть «заставить вас зависеть от них и контролировать вас, или призвать вас и перейти к другой жертве без каких-либо угрызений совести», — сказала она.

Почему мы любим бомбу

Стил и Хьюн говорят, что есть по крайней мере две основные причины, по которым люди любят бомбы: из-за сознательного желания манипулировать или из-за бессознательных или неразрешенных паттернов привязанности, сформированных в прошлых отношениях.

Желание манипулировать другими может быть признаком нарциссического расстройства личности (НПЛ). Мы все можем быть нарциссами время от времени, но люди с НРЛ могут представлять реальную опасность для своих отношений, а любовная бомбардировка может быть признаком расстройства.

Что такое нарциссическое расстройство личности?

Клиницисты часто диагностируют нарциссическое расстройство личности (НРЛ) у людей, которые испытывают проблемы в межличностных отношениях и не знают, почему. Как правило, паттерны NPD характеризуются циклом ощущения себя действительно лучше или более достойным, чем другие, регулярного поиска восхищения, а затем причинения вреда другим без полного осознания своего воздействия или чувства раскаяния. Стандартного лечения НДЛ не существует, но его часто диагностируют вместе с другими расстройствами, такими как депрессия.

«Многие люди, которые любят бомбы, — нарциссы, которые хотят контролировать свою жертву», — сказал Хейн. Они быстро сближаются, часто выбирая людей, склонных к созависимости, или тех, кто кажется уязвимым и манящим «спасителя». Затем они начнут брать на себя управление, как только узнают, что есть привязанность.

Но важно помнить, что не у всех людей, которые любят бомбы, есть NPD, сказал Стил. Иногда любовная бомбардировка исходит из места неразрешенной боли и конфликта.Наш стиль привязанности, описывающий модели поведения в отношениях, и то, насколько мы это осознаем, могут управлять нами.

Например, кто-то со стилем ненадежной привязанности может любить бомбу, чтобы быстро «закрепить» отношения, из-за страха, что партнер бросит их. Проблема в том, что любовная бомбардировка может сокрушить партнера и оттолкнуть его, что приведет к своего рода самоисполняющемуся пророчеству.

С другой стороны, кто-то с более избегающим стилем привязанности может любить бомбу, чтобы чувствовать контроль над уровнем близости.Но как только партнер отвечает взаимностью, он может чувствовать себя ошеломленным близостью. Затем они могут начать обижаться на них и отталкивать их, что приводит к тому, что Стил называет «оборотной стороной» любовной бомбардировки: призраками.

Они могут начать думать: «Исходя из тех немногих взаимодействий, которые у нас были, этот человек не мог влюбиться по-настоящему», — сказал Стил. Вместо этого они проецируют свои собственные потребности или неразрешенный конфликт на другого человека, «что может ощущаться как призрак другого рода», — добавила она.Таким образом, любовный бомбардировщик испортил отношения еще до того, как они успели начаться.

Итак, откуда вы знаете, что это бомбардировка любовью?

Выявление любовной бомбардировки может быть столь же важным, как и определение того, что не является любовной бомбардировкой.

Это может выглядеть как признание в любви на очень раннем этапе отношений. Это также может выглядеть как покупка дорогих подарков, постоянная отправка больших букетов цветов на работу или домой, желание съехаться или пожениться вскоре после знакомства.

«Они могут захотеть проводить слишком много времени вместе и монополизировать ваше время с другими», — сказал Хьюн. За этим может последовать резкое изменение личности или уровня внимания. «Внезапно этот милый человек стал очень подлым, унизительным и противным», — сказала она.

Хьюн слышал от клиентов разные истории о любовных бомбардировках. «В этот момент очень трудно выбраться, потому что вы привязаны к человеку и потому что есть «надежда», что он вернется к своему «старому я», и все снова будет в эйфории», — добавила она.

Таким образом, один из способов отличить нормальную привязанность от любовной бомбардировки — следить за уровнем интенсивности. Ходит ли этот человек туда-сюда? Они переключаются с чрезмерной любви на отталкивание вас?

Может быть полезно, отмечает Стил, думать о здоровых отношениях как о наборе взаимодействий, в которых оба участника постепенно узнают друг о друге и создают свои собственные правила и язык.

Хюинь добавил, что еще один полезный совет, как отличить захватывающее начало от любовной бомбардировки, может заключаться в оценке намерения.«Более здоровые отношения начинаются с места отдачи, а любовные бомбардировки исходят из места эгоизма», — сказала она.

«Дарение всегда исходит из принципа «вы прежде всего»: внимания, сочувствия, уважения и заботы», — сказала она. «Дисфункциональная любовная бомбардировка происходит из-за менталитета «я прежде всего».

Чтобы оценить это, может быть полезно спросить себя или другого человека, есть ли у всего этого внимания другой мотив. Например, являются ли эти отношения способом повысить самооценку? Или чувствовать, что ты чего-то достоин? Отношения могут улучшить нашу жизнь, но они наиболее здоровы, когда исходят из места открытости и заботы о другом человеке.

«Большинство любовных бомбардировщиков делают это непреднамеренно или, по крайней мере, отрицают или рационализируют свое поведение», — сказал Хайн. В любом случае, добавила она, это часто служит эгоцентричной цели. Трудно понять, как вы на самом деле относитесь к этому человеку так скоро в отношениях.

Разрядка ситуации

По мнению экспертов, многое из того, что происходит в отношениях, может быть подсознательным. И даже когда мы начинаем лучше осознавать свои действия, многие борются с изменением поведения.В конце концов, на то, как мы ведем себя в отношениях, влияет наш ранний опыт.

Но более здоровое начало отношений, по словам Хьюн, «даст вам свободу выражать свои чувства, а другому — приспосабливаться».

Даже если происходит какая-то любовная бомбардировка, вы можете заложить основу для более здоровых отношений, сказав, что чувствуете себя подавленным всем вниманием. «Здоровый человек скажет: «Нет проблем, я могу отступить, я хочу, чтобы вы чувствовали себя комфортно», — добавила она.«Неблагополучный любовный бомбардировщик будет газлайтить вас и сделает из этого вашу проблему».

И если кто-то плохо реагирует на ваши границы, возможно, не в ваших интересах показывать им, почему они любят бомбить. В такой ситуации лучше просто уйти. «Наше дисфункциональное поведение во многом является защитой от какой-то травмы или обиды, которая, как мы узнали, «сработала», — сказал Хейн. «Для нас заявлять об этом, когда эти дисфункциональные паттерны «работают» на них, — это все равно, что забирать чье-то одеяло безопасности, когда они не готовы его отпустить.»

Стил также призывает признать свою реакцию на любовную бомбу. Возможно, вам это понравится, «впитывая это и думая, ну, конечно, я заслуживаю этого, я потрясающий человек», — сказала она. «Трудно отвратить цунами внимания».

Если вы видите, что любите бомбить или подвергаетесь бомбежкам любви снова и снова, добавил Хейн, попробуйте поговорить с терапевтом, чтобы выяснить, какая боль и обида могут привести вас к этим паттернам. Это также может помочь найти образцы для подражания среди людей, у которых здоровые отношения.

«У многих из нас неправильные модели отношений, потому что у нас не было хороших образцов для подражания», — сказал Хейн. «Мы не учимся этому в школе — все, что мы знаем, это то, что мы видим вокруг себя. Так что найдите хороший образец для подражания и учитесь у них».

В качестве еще одного практического правила, добавила она, пусть близкие вмешиваются в ваши отношения. Они могут помочь вам определить закономерности извне.

«Это совет для всех, кто встречается», — добавил Хюинь. «Мы просто должны быть осторожны, веселиться и держать один глаз открытым, по крайней мере, в начале.Пусть со временем они заслужат ваше доверие

Что такое любовь? — Еврейский экспонент

Несмотря на различные толкования, определение и понятие любви остается неоднозначной темой.

Если бы вас попросили ответить на вопрос «Что такое любовь?» что бы вы написали? С незапамятных времен поэты, ученые, философы и люди всех времен спорили об определении любви. Любовь описывается по-разному, в том числе как сильное чувство привязанности, влечение к другому человеку или предмету или глубокое романтическое чувство.В то же время ученые считают, что любовь — это химическая реакция. Производители парфюмерии даже пытались воспроизвести то, что они считают запахом любви. Однако они не имели большого успеха, скорее всего, потому, что любовь уникальна для каждого человека.

Несмотря на различные толкования, определение и понятие любви остается неоднозначной темой. Единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в том, что любовь будет продолжать обсуждаться и обсуждаться в различных дисциплинах и культурах. Один из часто задаваемых вопросов заключается в том, действительно ли любовь «принадлежит» только молодым.В нашем обществе любовь часто ассоциируется с весной и юностью. Но социологи, психологи и ученые подтвердили в исследованиях, что чувства и мысли о любви возникают на протяжении всей жизни — и это одинаково важно как для молодых, так и для старых.

В нашем современном мире, где люди живут дольше, нет никаких причин, по которым пожилые люди не должны продолжать развивать романтические и значимые отношения. По необъяснимым причинам зрелая любовь часто была темой, чреватой табу и неправильными представлениями.Поскольку население США перенасыщено стареющими беби-бумерами, все больше и больше пожилых людей будут испытывать различные состояния любви. Во время интервью с джентльменом, которому за 80, о его недавних романтических отношениях, он сказал: «Я чувствую себя подростком. Я все время думаю о ней. Мои дети смущаются, когда читают мои сообщения и видят, как я краснею, когда мы вместе». Семья и друзья могут чувствовать себя неловко или обеспокоены, когда старший член семьи начинает новые отношения. Могут быть финансовые опасения, в том числе опасения по поводу потери наследства или, в случае пожилого человека, страдающего слабоумием, опасения по поводу того, что посторонний человек воспользуется преимуществом.Опасения по поводу безопасности могут возникать из-за заболеваний, передающихся половым путем, и беспокойства по поводу соблюдения пожилыми людьми лекарств от хронических заболеваний, которые могут не соблюдаться.

В нашем обществе существуют определенные барьеры для свиданий старшего поколения. Женщины живут примерно на восемь лет дольше мужчин. Это оставляет много овдовевших женщин, которые заинтересованы в свиданиях, но не могут найти партнера. Социальные нормы красоты влияют на то, как пожилые люди встречаются, поскольку наше общество часто связывает красоту с молодостью, в результате чего зрелые женщины чувствуют себя непривлекательными.Чтобы укрепить это чувство, пожилые мужчины могут активно искать молодых партнеров для свиданий и/или жениться. Что касается старения, Глория Стайнем заявила: «Считается, что мужчины набираются опыта и становятся более выдающимися с возрастом».

Однако любовь не обязательно должна определяться строго романтикой. Любовь можно испытать через дружбу с другим человеком, включая домашних животных и хобби. Пожилые люди могут искать друзей, которые разделяют их интересы и общие взгляды на жизнь. Крепкие отношения могут предотвратить болезни, как физические, так и психические, в более позднем возрасте, а также обеспечить цель и необходимую социализацию.Многие пожилые люди находят смысл в уходе за домашними животными, растениями, в новых увлечениях, в общении с друзьями по телефону или через компьютер, в волонтерской деятельности и во взаимодействии со своими семьями.

Когда мы думаем о первоначальном запросе на завершение вопроса «Что такое любовь?» мы обязательно придумаем много ответов. Ни одно определение не будет одинаковым, и у нас может быть много ответов на этот вопрос. New York Times Автор бестселлеров Лиза Скоттолайн предлагает красноречивое определение: «Любовь — это неизведанная территория.Как и жизнь. Мы действительно не знаем, что будет с нами завтра. Все это не нанесено на карту для нас, но мы плывем дальше». Чем бы ни была любовь, одно можно сказать наверняка: Любовь не знает возраста, молода она или стара.

Марси Шумейкер — психолог Центра Абрамсона.

.